Последний раз я курил два часа назад, действие дозы закончилось, осталась апатия и грусть; однако ума хватило, чтобы расправить плечи и ощетиниться.
— Как тебя зовут, я забыл?
— Константин, — ответил «мафиози».
— Слушай, Константин, — спросил я, — а что за срочность такая?
— Я ж говорю, — блондин обернулся ко мне, глаза были светлые, твердые. Не умные, не злые, плохие; глаза молодого человека, почти мальчика, рано начавшего гнить. — У нас завтра переговоры. Мы что, на помятой машине поедем?
Это был дешевый трюк, рассчитанный на совсем темных людей, на дремучих обывателей. На тех, кто думает, что на «переговоры» обязательно надо подъезжать в сверкающих, чисто вымытых и отполированных «мерседесах», без единой царапины, а подъедешь с царапиной — все, крах, катастрофа, провалятся «переговоры», подписание «контракта» сорвется, и последуют мгновенные миллионные убытки, и судьбы будут поломаны, и жизни пущены под откос.
— Пятьсот долларов, — сказал блондин. — Сегодня.
Тут я посмотрел на затылок молчащего отца и испытал сильнейшую душевную боль.
— Он, — блондин показал подбородком на папу, — сказал, что у него дома есть сто пятьдесят. Нужно еще триста пятьдесят.
Отец мой не принял капитализма. Он был из тех людей, которые, войдя в комнату, подходят к столу или двери, трогают и произносят: «Крепко сработано!» Он мог бы разбогатеть, сколотить нехилые деньги. Бог дал отцу золотые руки, он умел паять, лудить, строгать, красить, он родился великим созидателем. Но он не хотел делать главного, что требовал от людей капитализм: надрываться. Он привык спокойно работать, нормально обедать и завтракать, полноценно отдыхать. Труженик и мастер, от презрел систему, заставляющую человека спешить, ловчить и вкручивать дешевые железные шурупы вместо медных, положенных по государственному стандарту. Отец принадлежал к тому же миру, что и старый шкаф в моей квартире, — к миру пожизненных гарантий. Ручная работа, натуральное дерево, крепкие шарниры, срок годности — двести лет. Папа не мог себе представить, что государство давно не способно защитить обычного человека от воров и прохиндеев всякого калибра.
В восемьдесят пятом, когда Советский Союз начал рушиться, отцу было сорок, и он, наверное, мог бы измениться, приспособить ум и нервы к новым обстоятельствам, но не захотел. Сейчас, на шестом десятке, тем более не хотел.
