После аплодисментов дамы сфотографировались в компании румяных и вспотевших шоу-богатырей, а мужчины взвесили в руках оружие. Я тоже подержал меч — он весил не менее десяти килограммов. Интересно, как татаро-монголы вообще сумели триста лет получать дань с людей, вооруженных такими кошмарными тесаками?
Вышел на свежий воздух и понял, что доволен. Не знаю, как другие, — а я всегда доволен и даже счастлив, когда вижу людей, увлеченных каким-либо явно неприбыльным делом. Честолюбивый московский ухарь, я десять лет занимался только тем, что выгодно. Но иногда, оказавшись в Тольятти, или в Питере, или в Серпухове, или в Нижнем Новгороде, или — как сейчас — в Коломне, встречал сверстников, презиравших выгоду. Они издавали на серой бумаге оппозиционные газетки, они занимались музыкой, они строили парусные лодки, они выковывали мечи по технологиям тысячелетней давности. Мне — когда я смотрел в их горящие глаза — не было стыдно, я тоже не зря жил свою жизнь, я пытался писать книги и — когда садился за стол и корябал бумагу — понимал, что пишу именно для них. Мир опирался на них, как дом опирается на фундамент. На бородатого мастера боя с палицей. На жениха-токаря. На мою Наташу, швею. Ее мир, сильный и цветной, сейчас пытался вылечить меня от самого главного моего порока, застарелого, хронического: от гордыни.
Если бы не она, — никогда бы не попал московский коммерсант в коломенский кремль, не взвесил в руках оружие предков.
В автобус загружались разгоряченные, смеющиеся. Мужики переругивались, а девки, насколько я понял, были даже сексуально возбуждены. Не каждый день увидишь, как широкоплечие парни машут друг перед другом огромными ножами.
Сам я сексуально возбудился позже — когда приехали в гостиницу и расселились по прохладным, бедно обставленным номерам. На четверых нам выделили два номера, дамы убежали переодеваться в один, мы с токарем сели в другом, выпили, покурили, и спустя каких-нибудь два часа наши спутницы вышли, улыбаясь немного стеснительно, декольтированные везде, где можно и нельзя.
