Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
Щекой я ощущаю холодные мокрые мощенные плиты. Спиной — как подтаявший снег забивается за шиворот, а что-то горячее стремительно разъедает глазное яблоко. Зрение тускнеет. В ушах тоже снег, поэтому я почти не слышу криков, визгов прохожих, свиста невесть откуда взявшегося патруля. Наверное, вызвали еще в ресторане.
Только дышу через силу. Слабыми неглубокими вдохами.
Смотрю в чернильное небо, разбавленное желтыми пятнами фонарей и искрами дождя. И так и не могу, не могу нормально дышать из-за огромного, раздувшегося как воздушный шарик, сердца.
В желто-черный пейзаж перед глазами врываются красно-синие всполохи. Люди в белых халатах переворачивают меня на бок, почему-то бьют по спине. И я кашляю, долго. Как будто пытаюсь выкашлять из себя это огромное сердце, часть которого теперь навсегда будет принадлежать Юле.
В мой оглохший мир вдруг врываются звуки. Обрушиваются лавиной, сметая на своем пути тишину. Плач, крик, сирены, вспышки телефонов, и только мое хриплое, царапающее горло дыхание стирает часть фраз.
— Чтобы я тебя больше не видел возле своей дочери!
— Платон, нет! Остановись!
— Юля, в машину. Быстро, я сказал!
Асфальт подо мной вибрирует, а после меня кое-как поднимают. Вся моя правая половина тела тут же вспыхивает огнем, затапливаемая чем-то горячим, будто лавой. Смотрю, как отдаляются красные задние огни, которые уносят от меня балеринку.
Ты не увезешь ее от меня, Платон.
Больше нет.
"И у моего сына должна быть настоящая семья, которой никогда не было у меня.
— Мамочка, хватит плакать! Как зовут вашего сына?
— Костя… Константин Гронский, — мама захлебывается в рыданиях, и мне ее действительно жаль, но я не могу обнять ее и ничего произнести тоже не могу.
Даже пошевелиться не могу, да и дышать становится все сложнее.
— Не засыпаем, Костя. Не засыпаем! Слышишь меня?
— Я стану отцом…
Непослушные деревянные губы не хотят улыбаться, а кожа на лице трещит, будто картон.
— Поздравляю, — отзывается медбрат. — Только, кажется, ты единственный, кто этому обрадовался.
Глава 28
Оксана возвращается домой после полуночи.
Это все еще ее дом.
