Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
Даже, несмотря на то, что мой отец мог убить ее сына прямо на тротуаре перед рестораном, если бы не патруль, который оттащил его в сторону, Оксана все равно возвращается сюда.
Почему? Что ее держит здесь? Любовь? Деньги? Что?
Мне очень хочется все бросить и уйти после вопиющего отцовского поступка, просто испариться, не сидеть в этой розовой комнате, которая убрана чужими руками и теперь как будто и не принадлежит мне. Но я знаю, что хватит с меня бегства. Москва мне доказала, бегством я ничего не решу. Хотя бы кто-то один из Дмитриевых должен начать думать головой, а не эмоциями.
Я все рассказала. Легче пока не стало, но Ксения Михайловна говорила, что однажды все-таки станет. Костя говорил правду, мой отец никогда не будет готов к таким новостям и рассказать надо было раньше.
Закрываю глаза и снова вижу, как отца оттаскивал патруль, а до этого мы вдвоем с Оксаной его от Кости.
А сам Костя мне так ничего и не сказал. Никак не отреагировал на эту новость.
Глупая, а когда ему было говорить хоть что-то? Между тем, как ему прилетело ногой по ребрам или, может, когда папа рассек ему бровь?
Оксана оставила его одного в больнице и вернулась.
Обнимаю себя обеими руками и плачу. Сижу на краешке застеленной кровати, в той же рубашке, которую натянула на себя еще в квартире Розенберга, потому что она оказалась со мной. Во-первых, она теплая, а во-вторых, это оказалась единственная свободная верхняя одежда, которая у меня есть. Вся остальная подчеркивает живот слишком очевидно.
Стук в дверь заставляет меня подпрыгнуть на месте.
Открываю дверь. Там отец. Лицо как маска. Хочется броситься в объятия, заплакать, обнять, но он стоит на расстоянии. Показывает рукой на кухню.
— Оксана пришла.
— Я слышала.
Иду следом за ним. Оксана разливает горячий чай. Теперь она отвечает за то, где хранится чайник и заварка. Папе больше не надо ломать голову над этим, но почему он не стал от этого счастливее?
Он занимает место у окна, складывает руки на груди и спрашивает:
— Когда это произошло?
— Что именно ты хочешь узнать, папа? Как это было, где или сколько раз мы это делали?
Я все еще зла на него.
От моей дерзости глаза у отца становятся ядовито-зеленые. Бабушка, когда он злился, говорил: «А ну не выпучивай на меня свой крыжовник» Это всегда помогало, он смеялся, но думаю, мне уже не поможет.
— Не зли отца, — машинально говорит Оксана, опускаясь со мной за стол.
