Автор
Юля стоит перед зеркалом, башку скрестила и не может произнести ни слова. Только не отцу. Его ярко-зелёные глаза уже смотрят ей в спину, требуя ответов на невысказанные вопросы о её выборе вечерней рубашки. Это важный вечер для него, а Юля чувствует себя как звенящая тарелка в его замкнутом мирке, несвойственный этому стилю и обстановке....
И там опять меня прошивает словно раскаленной стрелой. Ищу на привычном месте отца, но его кресло залеплено запрещающей лентой. Отец сказал, что у него дела и сегодня на выступление он не придет. И его действительно нет.
Тогда что со мной?
Бесполезно искать ответ в огромном многоярусном зале. Просто улыбаюсь и танцую дальше так, как будто не чувствую себя под прицелом чьего-то изучающего взгляда.
Не может быть.
Этого не может быть.
Но в глубине души тлеет искорка. Неужели Кай пришел на балет? Почему я ощущаю его присутствие так, будто мы с ним связаны? Смешно.
После второго акта ко мне подскакивает врач, а Розенберг виновато разводит руками.
— Я не мог поступить иначе, ты вся бледная, Юль.
Учитывая обстановку, волнение врача и Якова понятны. Врач меряет давление, светит в глаза фонариком, проверяет даже насыщение легких кислородом. Я в полном порядке, только сердце бьется слишком часто.
Все как рукой снимает, стоит мне выйти на сцену во втором акте.
Мы снова выходим на «бис», и я выполняю знаменитые тридцать два фуэте, но аплодисменты больше не греют душу. В третьем акте между выходами мне говорят, что кто-то ждет меня внизу после выступления. И просят не задерживаться.
Я лечу в холл сразу после, переодевшись и не смыв театральный грим, но там натыкаюсь на отца.
— Папа?
— Привет, детка. А ты ждала кого-то еще? — он треплет меня по волосам, уничтожая аккуратную прическу, несмотря на тонну лака. — Ох, детка, как бы я хотел, чтобы твоя мама была вместе с нами… Чтобы она увидела, какая ты стала и как танцуешь…
Папа очень редко говорит о маме. Столько лет прошло, не удивительно. Но почему именно сейчас он вспомнил о ней?
Он крепко меня обнимает, но выглядит отец озадачено и хмуро, когда мы выходим на улицу. После увольнения Федора, отец так и не нанял другого водителя, как и другой машины.
— Ты был на выступлении? — спрашиваю в машине. — Сидел в другом месте? Может, в ложе?
— Нет, не был. Я только под конец приехал, сказали, что мест в зале нет. Так что ждал тебя в холле.
Значит, это был не он. Тогда кто?
— А почему ты вообще приехал? Мы ведь договаривались, что меня подвезет Розенберг.
