В мире много изменений — в стране, в мире и внутри нас. Однако эти романы не потеряли своей актуальности. Они не только отражают прошлое, но прежде всего о людях, их взаимодействиях и выборах между добром и злом. В них читатель найдет искру своего времени.
— Гончие есть, — слабо надеясь, что предложение будет принято, огласил Уринсон.
— Сам ты легавый! — хрюкнул Потемкин. — Ты кино про царей смотрел? Там гончие худые! А у нас — в форме тефтели!
— Знаете, он у нас кто? — осенило Уринсона.
— Господи, кто?! — насторожился Валера. — Только не пугай!
— Я вот только не помню, как они точно называются, — начал Уринсон. — Чу-чу, там, или чав-чав… Их едят как деликатес…
— Ты слышишь себя-то? Чав-чав!!! — рассвирепел Штукин. — Тебя чему в твоей Академии учили?!
— Действительно, как мы его продавать будем? — поддержал Штукина Потемкин.
— Ну вас!.. О! Есть еще порода шпиц! — вскрикнул Уринсон.
— Это более-менее, — остался доволен Потемкин.
— А шпиц будет чавским! — смекнул Радин.
— В каком смысле? — недопонял Уринсон.
— Ну, овчара немецкая… там другая порода ирландская, я слышал… а шпиц наш чавский, — выстраивал логическую цепочку Радин.
— Во! Придумал! — заорал Уринсон. — Порода эта шпиц-чав называется!
— Точно!
— А что, — красиво!
Уринсон выглянул в коридор и отпрянул.
— Шухер! Кажись, хозяин! — предупредил Уринсон. — К нам жало засунут, как пить дать!
Штукин приподнял щенка и хаотично начал метаться по кабинету. Усмотрев огроменную коробку на шкафу, он привстал на цыпочки и по-баскетбольному скинул в нее бедное животное. Раздалось шуршание, затем всплеск и бульканье. В коробке почему-то оказался старый аквариум с дохлыми рыбками, скисшей коричневой водой и такого же цвета мертвыми водорослями.
— Куда ты его! — встрепенулся Радин и, подставив табуретку, вытащил мокрого испуганного щенка обратно.
На табуретке было по-партизански вырезано перочинным ножом: «Радин, я тебя не боюсь!» и фломастером — «Всех легавых топить в сортире».
Как Женя ни морщился, но все равно замочил пиджак. В кабинете пахнуло погребом. Щенок громко заскулил, наглотавшись водорослей, и задергал лапами. Потемкин с перепугу схватил валявшуюся около батареи форменную ушанку и прижал к его морде, озираясь на дверь.
— Не утопим, так задушим! — застонал Штукин.
— Поздно! Не отдавать же в таком виде! Потом будут говорить на совещании, что допились до белой горячки, собак пытали! — достаточно резонно парировал Потемкин, оторвав на секунду шапку от щенка. Щенок успел набрать прокуренного воздуха в легкие.
