Поезд древний и скрипучий, составлен из разнородных вагонов — от общих до плацкартных. Колеса бодро хлопочут по путям, ускоряясь с каждым километром. Вокруг лишь безымянный полустанок и бесконечная серость степной простор, наполняя атмосферу тихой тревогой.
Головаша не расстреляли, каждый человек был на счету – быстро склепали приговор, отправили в штрафбат искупать вину перед Родиной. Практически все штрафное подразделение полегло на безымянной высоте, освобождая проход гвардейскому корпусу. Эта высота была командованию костью в горле, немцы контролировали с нее всю округу, зарылись в землю. Одних «косторезов» там было десятка полтора, не считая минометов и прочих удовольствий. Офицеров Красной армии, осужденных за воинские преступления, косили пачками, но они, как черти, рвались через колючку, взрывались на минных полях, облепивших высоту.
Мир тесен до невозможности.
Капитан вышел из оцепенения, заспешил в обратную сторону и через пару минут уже подходил к своему дому.
Из подъезда выходили трое – разлюбезный Яков Моисеевич Чаплин с супругой Фимой и опекаемая ими племянница. Одеты все трое небогато – заношенные пальто, стоптанная обувь. Чаплин щурился на солнечном свете, моргал влажными глазами. Он сегодня еще не причесывался. Супруга Фима была миловидна, но выглядела странно.
– Добрый день, Яков Моисеевич, – раскланялся Алексей. – На прогулку всем честным семейством?
– Ой, а вы… – Чаплин вытянул шею, заморгал, и в эту минуту стал копией своего знаменитого американского однофамильца – не хватало только тросточки и котелка.
– Ваш сосед, Черкасов."
"– Ах, конечно, я же толком не видел вашего лица, Алексей Макарович.
Фимочка поздоровалась, но как-то скомканно, посмотрела настороженно, с недоверием. Девочка продолжала делать жалобное лицо.
– Не работаете, Яков Моисеевич?
– Нет, что вы, конечно, работаю, – он реально испугался. – Отпросился с работы на пару часов – Фимочка позвонила.
