– Если мама приедет, попроси, чтобы сварила мне кукурузную кашу.
– С молоком? Или банош? – тихо уточняет Даня.
– Хорошо. Будет сделано.
И он не обманывает. Даже несмотря на то, что когда я ближе к вечеру просыпаюсь, мамы на даче все еще нет. Никого нет. Но в кухне порядок.
– Зеркала и стекла заменят утром, – сообщает Даня.
И ставит передо мной парующую тарелку.
– Ты сам, что ли? – теряюсь я.
– Ничего себе, – со свистом вздыхаю. – Но как?
Ловлю его улыбку, и так хорошо на душе становится, буквально салюты взлетают.
– Да что тут готовить? Вскипятил молоко и засыпал крупу. Сложнее было бы, если бы ты захотела банош. И то… – последняя фраза с нажимом, но почему-то оборванная.
– И то? – повторяю с вопросительными интонациями.
– И то, уверен, что справился бы.
Смеюсь. Пока осторожно. Но все же позволяю себе эту эмоцию.
Даня улыбается шире.
– Ты со мной? Покушаешь? – приглашаю к себе.
– Можно, – соглашается он.
Едим молча. Еще витает какое-то напряжение. Но я бы не назвала его критическим. Отдохнувший и сытый мозг быстро включается в работу. Я понимаю, что решение проблемы, как и всегда, простое – окружить Даню любовью.
Едва справляемся с грязной посудой, скольжу руками вокруг его торса.
– Спасибо за заботу и вкусноту.
– Пожалуйста, – выдыхает он.
Моргает. И, наконец, стальной щит спадает. Я мгновенно загораюсь, потому что сейчас в его глазах отражается все, что я так обожаю, и что так боялась потерять: восхищение, похоть, смущение, голод, любовь.
Ответ читаю раньше, чем он выдыхает:
Она важна. Больше, чем я сам для себя.
Только Маринка Чарушина, прикончив тарелку молочной каши, может тут же вырядиться в БДСМ-срамоту. Черный корсет обхватывает ее тонкую талию и взбивает вверх сиськи. Из-под черной сетки выпирают соски и просвечивается писюха. Ремни с блестящими металлическими шипами аппетитно перетягивают бедра и задницу. Смотрю на нее, пока она для лучшей демонстрации бесстыдно передо мной вращается, и реально обо всем на свете забываю.
– Ну как? Тебе нравится, Дань? – ухитряется спросить, будто сама не видит, как действует эта ее порочная красота.
– Можно и без этого, Марин, – сиплю я.
Возвращаюсь в то время, когда она, под предлогом выполнения своего плана, едва ли не каждый день мне такие провокационные испытания устраивала, и понимаю, что сейчас мне нужна эта передышка. Мне давно пора отключить голову. Иначе я попросту двинусь.
Маринке, должно быть, тоже. Потому как она улыбается и врубает свою любимую попсовую музыку.