— К сожалению, Гадюка очень осторожен, и нюх у него почище собачьего. Людишки мои подолгу не держатся, да и те не слишком близко подобраться могут, так, всякая шушера. Но слышат и они, о чем охрана шепчется. К примеру, о том, что ты, дрянь ненаглядная, была у него в гостях и до сих пор молчишь.
— Ты же мне рта не даешь открыть, — зевнула я. — Я ждала, когда ты наговоришься.
— И что? — поднял брови Ник, весело глядя на меня.
— Я была в гостях у Гадюки.
— Вот как. Он тебя пригласил или сама напросилась?
— С деловым предложением?
— Что-то вроде этого. Но мы не договорились.
— Ясное дело, если охране пришлось его вчетвером держать, ожидая конца припадка. Скажи мне, профессорская дочка, что же ты за дура такая? Другая бы на твоем месте каталась как сыр в масле, а ты только врагов наживаешь. Убыло бы от тебя, что ли, трахнись ты с ним разок? А он бы в нужное время…
— Пошел к черту! — отрезала я.
— Гнусный характер тебя погубит, — продолжил скалиться Ник. — И как я тебя терплю? Сам удивляюсь. Впору памятник воздвигать.
Не слушая его, я думала о своем.
— Может быть, мне ему написать письмо? — Я нахмурилась, поняв, что произнесла свою мысль вслух.
— Гадюке? — воодушевился Ник.
— Кончай дурака валять, Рахманову. Он не отвечает на звонки, а…
— Письмо — это очень романтично. «Я к вам пишу, чего же боле…» Детка, сиди и не рыпайся. Побесится, в себя придет, а ты рядышком. Простит, куда ему деться. Будешь папу слушать, вернешь себе сына, еще и замуж за сладкоречивого выйдешь. Не велика радость, но ничего, ради светлого будущего немного помучаешься. А лет в тридцать пять станешь вдовой с приличным капиталом.
— И с тобой в придачу? — усмехнулась я.
— Разумеется. И будем мы жить долго и счастливо и умрем в один день, где-нибудь на берегу теплого моря. Дорогуша, — позвал он, — скажи-ка папе: любишь ли ты меня?
— Еще бы! — фыркнула я.
— Как-то неубедительно ты это сказала, ну да ладно, я не привередливый.
Дни шли, а ничего в моей жизни не менялось. В доме Рахманова меня по-прежнему видеть не желали, на звонки он не отвечал, Тони пытался поговорить с ним, но тоже не преуспел. Так прошла зима. Весна все-таки порадовала: в апреле, тихо, без какого-либо шума в прессе Машку отпустили домой. В ее прежней квартире жили другие люди, и я надеялась, что мы поселимся вместе, но Машка переехала к Тони. Теперь они у меня были частыми гостями.
