Когда мужчины увлеклись разговором, я наклонилась к Машке и шепнула:
Она кивнула, возражать не стала, поняв мое состояние. В общем, я удалилась по-английски.
Через двадцать минут я была у себя дома и, устроившись на диване, тупо уставилась на экран телевизора. Вскоре зазвонил телефон, но я его проигнорировала, подозревая, что это Рахманов. Ему ничего не стоило заявиться как ни в чем не бывало. Почему бы и нет, в самом деле? Он ведь ни в чем виноватым себя не чувствует. Если кто-то и виноват, то только я.
Через пять минут позвонили на мобильный. Я взглянула на дисплей — так и есть, Рахманов. Он звонил еще раза три. Чтобы звонки не действовали на нервы, я отключила оба телефона, а потом долго лежала, разглядывая потолок.
Весь следующий день я провела с Машкой и Антоном. Мы ездили за город, катались на лодке, купались, Машка сплела венок из полевых цветов и водрузила его на мою голову, а я все пыталась понять, что со мной происходит, отчего там, у реки, лежа рядом с Машкой, хотелось плакать и смеяться одновременно, пока до меня наконец не дошло: я счастлива. Да, в тот день я была по-настоящему счастлива. Чувство, о котором я успела забыть, вдруг явилось, а я с непривычки не знала, что с ним делать, и едва не разревелась.
Мы брели с Машкой по лесной тропинке, Антон остался у реки, занятый приготовлением шашлыков.
— Мы завтра уезжаем на две недели, — сказала Машка. — Рахманов помог с загранпаспортом. — Машка вроде бы смутилась. — Он звонил вчера?
— Юля, — в голосе ее появились просительные нотки. — Может, тебе стоит.., ради сына…
— Это бесполезно, — перебила я.
— Но почему? Я видела вчера, как он на тебя смотрит. Ни о каком безразличии там и речи нет.
— К сожалению. Тогда бы у меня появился шанс вернуть ребенка.
— А чего тут понимать… Я, как собачка, должна служить за лакомый кусочек: хорошо послужишь — что-нибудь получишь. Похоже, Рахманова эта игра не утомляет. Так что мне ничего не светит.
— Но вы ведь жили вместе…
— Жили, — кивнула я. — Только недолго. Видишь ли, Рахманов так себя любит, что не терпит конкурентов даже в лице собственного сына.
— Вдруг ты просто несправедлива к нему? Я хотела сказать… — Она смешалась и добавила с грустью:
— Лезу не в свое дело, да?
— Мне все-таки кажется, что он хотел бы помириться с тобой.
— Возможно. Но как только поссоримся, опять запретит мне видеться с сыном.
— Ничего, — вновь пожала я плечами.
— И ты не хочешь попытаться…
— Машка, — вздохнула я. — Ты ничего не поняла.
