В жарком лесу трясется молодой парень с испуганной девушкой в руках. Его мощь и хладнокровие ощущаются на грубых татуированных пальцах, которые как оковы присоединяются к ее тонкому запястью. Протесты девушки унимаются, когда он суровым тоном подтверждает долговое обязательство отца....
Я беру с племяшки честное слово, что она заглянет хотя бы в один обучающий тренинг, и выхожу.
На улице уже темно, октябрь радует холодными ночами.
У меня завтра шесть уроков, а потом кружок. И вечером родительское собрание. Сначала — общешкольное, а потом уже и классное.
И мне ужасно, просто ужасно не хочется его проводить. Потому что класс мне достался веселый, новый. Восьмой «Г». У них классный руководитель уволилась прямо перед началом учебного года.
Я вспоминаю глаза завуча, когда она с безумным лицом примчалась к ничего не подозревающей мне в кабинет и силой всучила этот роскошный подарок.
Это было прямо перед педагогическим собранием, я только вышла с отпуска и была еще немного расслаблена. Не успела собраться и отразить удар, короче говоря.
Вот и получила проблемы.
Нет, так-то они — чудные дети. На моих уроках — лапочки. А вот на других… Охохо…
Я быстро иду по темной улице в сторону остановки, прикидывая по привычке миллион дел одновременно, которые мне необходимо будет сделать завтра, и задумываюсь настолько, что влетаю во что-то темное, какую-то железяку, большую и странную, растопырившуюся на тротуаре.
— Ох, мамочки!
Не удержавшись на ногах, я лечу вперед, прямо в черную осеннюю листву, и встаю возле железяки на четвереньки.
— Не так сказала, тетя! — веселый голос надо мной заставил замереть в нелепой позе, — надо «Чйорт побъерри».
Не успеваю придумать, что ответить остроумному комментатору, и чувствую, как меня хватают за талию и резко поднимают вверх, извлекая из грязи.
Взвизгиваю, когда, словно куклу, вертят, разворачивают, твердо устанавливая на асфальте.
Пытаюсь вырваться, но не могу. Крепко держит.
В голове в этот момент неуместно проносится: «Если у него черные волосы и хищный изгиб сексуальных губ…»
И сразу же пробивает на смех. Нет, не на смех. На дикий ржач, как сказали бы мои чудесные ученики.
Я какое-то время держусь, бессмысленно уставившись в широкую (о черт, широкую, крепкую, мускулистую… Какие там еще эпитеты были в этом романе?) грудь мужчины, но потом, после истерических мыслей о красочных определениях слова «грудь», все же не выдерживаю.
И смеюсь.
А, нет.
Ржу.
До слез. До истерики.
— Да ё-моё…
Мужчина начинает осторожно ощупывать меня, я снова дергаюсь, не переставая смеяться, но потом понимаю, что это не приставания. Он просто проверяет, не ударилась ли я, все ли конечности на месте.
Наверно, для него мой смех звучит, как плач."
"И я бы объяснила ему, что это не так. Честно, объяснила бы.
