В начале сентября 1916 года пехотный батальон нашел укрытие в сосновом лесу. Недалеко от него раздаются слухи о скорой новой атаке, предсказанной как победная. Молодой командир чувствует на себе всеобщий взгляд и знает, что каждый выживший будет ценен для его войска.
Хорошо, если цел, — и Неклюев замолчал, уткнул нос в поднятый воротник тулупа и глухо закашлял: вторую неделю он дико хворал, а шансов на выздоровление не представлялось никаких.
— Ты это мне о чем?.. — опешил Острецов. — Пророчишь, что ли? Да я без обоза ничто, пшик! Мне без обоза трех часов боя не продержаться!..
— Я тебе… о чем твердил… только что… — превозмогая кашель, выплевывал слова Неклюев. — Пошли… проверить… пока… не поздно…
— Он прав, Степан Сергеич, — поддержал начальника штаба Пшеничный.
Острецов угрюмо молчал, понимая, что они правы. Если повезет — патронов хватит, чтобы разбить Белявского. А если судьба вдруг вздумает отвернуться от своего баловня? Здесь, в глухой тайге, при жгучем морозе и порой непредсказуемом поведении этих противника, надеяться надо только на себя, на свои силы, на свои возможности.
— Валяй, Аркадий, — согласился он, наконец. — Поторопи его там… если, конечно… — он умолк и покосился на Неклюева. Но тот будто не слышал, ехал с закрытыми глазами.
— Лети, Аркадий! — Острецов воодушевился и рявкнул над колонной:
— Ускорить марш! Файхо, в авангарде!
Гарцевавший неподалеку на сером коне, Файхо кивнул и полетел к голове колонны. Красноармейцы подстегнули лошадей, прибавили шагу, колонна колыхнулась, ожила.
11
Струд в это время попал в ужасный переплет. Укрывшись на вершинах склона за стрыми камнями и голыми кустарниками, бойцы вели густой огонь по ползущим жидкой цепью офицерам Белявского и Лаука. Офицеры наступали грамотно, используя каждую расщелину, каждую ложбинку, и Струд понял, что беспорядочная стрельба, какую сейчас ведут его бойцы, мало что даст, а потому передал по цепи:
— Экономить патроны! Стрелять прицельно! Пулеметы только по моей команде!
Пулеметчики завозились, заправляя ленты в приемники, прицеливались.
«Хорошо, что у Белявского нет пушек, — думал Струд.
