В начале сентября 1916 года пехотный батальон нашел укрытие в сосновом лесу. Недалеко от него раздаются слухи о скорой новой атаке, предсказанной как победная. Молодой командир чувствует на себе всеобщий взгляд и знает, что каждый выживший будет ценен для его войска.
Кроме этого, у бойцов много забот об обмундировании: перешить гимнастерку, пригнать шинель. Надо сделать перетяжку казенным сапогам, чтобы сидели на ноге красиво, да мало чего там еще наберется! Что же, станете интендантом? Да еще с японцами проблемы. Разве нам не больно видеть здесь маленьких солдатиков в хорошем обмундировании, твердо отбивающих ногу, когда мы вчера еще ходили по лужам в валенках? Или видеть японских офицеров, гарцующих на породистых английских лошадях в диагоналевых кителях с аксельбантами на плечах! Разве это все не причиняет боль нашим ранам? Кто их сюда просил? По сведениям, будто бы в Приморье и Забайкалье находится одна дивизия японцев под командованием генерала Сузуки, и она великолепно оснащена.
"— Господин генерал, мне хорошо знакомы хозяйственные тонкости армии и немного политическая ситуация.
— Скрыться! — ответ Вержбицкого был настолько шокирующим, что Мизинов сначала подумал, что ослышался. Он застыл с раскрытым ртом, напоминая набитое соломой лупоглазое чучело совы в кабинете таксидермиста.[3]
— Вы не ослышались, Александр Петрович, — улыбнулся Вержбицкий. — Именно скрыться.
— Но куда?
— В Китай. В Харбин. В полосу отчуждения Китайско-Восточной железной дороги. Слава Богу, это наша территория.
Мизинов и вовсе лишился речи. Вержбицкий помолчал минуту-другую, покуривая сигарету и внимательно глядя в глаза Мизинову. Тот пребывал в глубоком раздумье.
— Я понимаю, — вдруг откликнулся он, словно вернулся из небытия. — Золото нужно спасать…
— Именно, дорогой вы мой Александр Петрович! Именно! И никто лучше вас этого не сделает! — Вержбицкий поднялся с кресла и встал перед Мизиновым.
— Господин генерал, но почему именно в Китай? Почему не в то же Приморье? — спросил Мизинов.
