В начале сентября 1916 года пехотный батальон нашел укрытие в сосновом лесу. Недалеко от него раздаются слухи о скорой новой атаке, предсказанной как победная. Молодой командир чувствует на себе всеобщий взгляд и знает, что каждый выживший будет ценен для его войска.
На плечи накинул длинную суконную сибирку[7], заученным за год движением лихо нахлобучил на голову кожаный картуз и на глазах превратился в заправского купца.
— Вылитые ваше степенство! — Маджуга развел губы в улыбке.
— Поехали, на замок поглядим! — и Мизинов вышел первым.
2
Генерал жил в добротном купеческом доме на окраине Харбина, в так называемой Пристани. В обнесенном высоким тыном дворе стояла запряженная парой лошадей легкая бричка. Из всех экипажей Мизинова она была для него самым любимым — легкая, рессорная, на быстром резиновом ходу, с крытым кожаным верхом, обитая внутри мягким сукном.
— Ойхэ, перестань Бурку терзать! — осадил мальчонку Мизинов.
Генерал подошел к лошади, погладил ее по морде, успокаивая, дал кусок сахару и оттопырил шоры.
— Отдохни, сегодня никуда не поедешь, — генерал похлопал его по плечу. — Мы вот сами, с хорунжим. До лавки только доедем.
Ойхэ улыбнулся, низко поклонился и залепетал:
— Сыпасиба, айча, сыпасиба!
— Ну, будет, будет, Ойхэ. Ступай, отдохни.
Мальчонка убежал в дом, где жил в подсобном помещении с дворником и кучерами.
— Чего-то вы с ним ласково как-то, Лександра Петрович? — спросил Маджуга.
— Что ты так о них?
— А как еще-то?! Помните, в одна тыща девятисотом году восстали они тут супротив нас?
— Помню, конечно. Боксерское восстание. Но восстали они не только против нас, но и против Англии, против Германии…
— Вот, — кивнул Маджуга. — Я ведь говорю — изуверы!
Мизинов улыбнулся:
— Но ты-то тут при чем, Арсений?
— Как раз и есть, что при чем я тогда оказался! Мне тогда в лагеря в летние надо было выходить в первый раз.
— Сошла, Арсений, сошла, — поддакивал Мизинов, устраиваясь на облучке: — Полезай ко мне.
