– К каким землячкам?
– Они ссыльные вроде, в последнем бараке по этой улице живут. Хорошие бабы, симпатичные, грамотные. Может, лучше время проведешь.
В длинном одноэтажном бараке светились окна, закрытые кокетливыми ситцевыми занавесками.
Я поднялся на крыльцо, постучал.
– Заходите, открыто! – крикнул звонкий женский голос.
Я открыл дверь, и в лицо ударил забытый запах хорошего парфюма и кофе.
Невероятно, но в этом бараке «на краю света» я встретил трех своих московских знакомых, прелестных девочек, окончивших иняз и МГУ.
В Москве мне кто-то сказал, что они вышли замуж за иностранцев и уехали за бугор.
Лену, одну из первых московских красавиц, бывшую жену моего товарища-кинорежиссера, я знал достаточно хорошо. Она окончила иняз, работала переводчицей на иновещании радиокомитета, и от поклонников у нее не было отбоя. В 1959 году на Первом международном кинофестивале в Москве она познакомилась с итальянским сценаристом, у них начался бурный роман, и она разошлась с мужем.
Но выйти замуж за иностранца в те годы было так же трудно, как найти знаменитую Янтарную комнату. То есть практически невозможно.
Внезапно Лена исчезла из Москвы. Она больше не появлялась на модных живописных выставках, на премьерах, в любимом кафе «Националь».
– Уехала в Рим, – говорили знакомые.
А все оказалось просто и незатейливо. Сначала ее уволили с работы, а через месяц отвезли в суд как тунеядку.
Приговор – три года высылки «с обязательным привлечением к труду».
У других девочек истории были практически одинаковые.
Одна собиралась замуж за капитана армии ГДР, слушателя академии, другая встречалась с арабским летчиком, учившимся в Жуковске, третья…
Метод расправы был один – увольнение с работы, потом суд за тунеядство.
Кстати, в бараке жили десять девиц из Москвы и Ленинграда. Летом они работали прицепщицами на комбайне, зимой вкалывали на ферме. Работали хорошо, назло тем, кто послал их сюда.
Меня поразили их руки, натруженные, но лак ало светился на ногтях.
– Я с работы прихожу, – сказала Лена, – руки пемзой ототру и маникюр делаю. Назло им.
Я понял, что к жителям совхоза это не относится.
«Им» – это тем в Москве, которые спокойно распорядились ее судьбой, навсегда поломали жизнь.
Мы сидели долго. Пили противную местную водку «Арак», запивали ее кофе.
Я ушел, договорившись зайти на следующий день.
