В полном залпе я очутился в ателье на Кузнецком мосту, там встретил бледного и напуганного Левана — своего давнего друга-портниха. Я спросил у него что произошло, и он начал рассказывать о том, как кто-то забрал Владислава Антоновича, а затем я заперся с ним в мастерскую, чтобы никто не услышал наших секретов....
И вот все семеро «гостей» лежали на полу, связанные и обезоруженные. Над ними, как волки над поверженной добычей, стояли мои люди.
Я аккуратно сложил газету и встал. Подошел к унтеру, которого уже привели в чувство и поставили на колени.
— Кто послал? — спросил я тихо.
Он сплюнул кровью и ухмыльнулся.
— Пошел ты…
Я не стал с ним спорить. Повернулся к Мышляеву.
— Сломай ему палец.
Мышляев молча кивнул, взял руку унтера и с хрустом вывернул мизинец. Тот завыл, его лицо исказилось от боли.
— Я повторяю вопрос, — произнес я все тем же спокойным голосом.
— Хвостов… Начальник… — прохрипел он, корчась на полу. — Артемий Семеныч…
— Где он вас ждет?
— Дома… велел с докладом…
— Отлично. — Я кивнул своим людям. — Грузите их. Поедем с докладом все вместе.
Через полчаса мы были на другом конце города, перед особняком начальника Тобольского тюремного замка. Снаружи дом казался респектабельным: двухэтажный, с колоннами, подражающими столичному стилю. Но при свете луны было видно, что они покрыты дешевой штукатуркой, которая местами уже потрескалась, а парадный фасад давно не видел покраски.
Дверь нам открыла перепуганная до смерти молоденькая служанка. Увидев толпу вооруженных мужчин, она вскрикнула, однако Мышляев мягко, но настойчиво отстранил ее в сторону.
Внутри дом был точным отражением своего хозяина. Показная, кричащая роскошь соседствовала с убожеством. В гостиной стояла позолоченная мебель, обитая безвкусным ярко-красным бархатом, но на полу лежал потертый, грязный ковер.
Самого коллежского асессора Хвостова мы нашли в кабинете. Он сидел за столом перед графином с водкой, пытаясь унять нервную дрожь. Увидев меня в окружении своих же связанных людей, он замер. Его лицо, и без того одутловатое, стало пепельно-серым, а стакан выпал из ослабевшей руки, разбившись о пол.
Он не пытался сопротивляться. Не кричал. Просто смотрел на меня взглядом затравленного зверя, понявшего, что капкан захлопнулся.
— Артемий Семенович? — язвительно-вежливо произнес я, подходя к его столу. — Доклад принимаете? Ваши люди не справились.
— Я… я… заплачу! — пролепетал он, вскакивая. — Сколько хочешь? Все отдам! Только не убивайте!
Он начал пятиться, пока не уперся спиной в стену, и медленно сполз по ней на пол. Толстый, важный чиновник, гроза сотен арестантов, превратился в жалкий, скулящий мешок с дерьмом.
