В сердце центрального района пыль и суета, но здесь скрываются тайны и загадки, как будто старый город прячется за своей грязной оболочкой. Здесь начинается история о переплетении судеб — от простых жителей до влиятельных чиновников, которая разворачивается в это неспокойное время. Каждая страница открывает новое ужасание или радость, заставляя героев совершать невероятные поступки ради тайного успеха....
Колька, сохраняя суровый вид и играя желваками, уверенным ледоколом прошел сквозь кипящую толпу туда, где подпирал стенку Хмара. По-братски положив руку ему на тощенькое плечо, по-отцовски тепло произнес:
— Максим, выручай.
Ага, вспыхнул, заметался голубенький глаз. Вот оно что, теперь понятно. Этот смиренник все время только и мечтал, чтобы пропал куда-нибудь самоуверенный Таранец, чтобы выскочить к столу сияющим, новым победителем, триумфатором. Правда, попытался погугнить:
— Что вы, Николай Игоревич! Я не могу, у меня и уровень не тот, я не потяну.
— Надо, Максимушка, — заверил Колька, — надо.
— Да у меня ж и майки-то под рубашкой нет, — промямлил тот, потихоньку разгораясь, что твой фонарь, — и тапочек тоже.
Вот ножищи-то у него да-а-а-а… идут впереди него на полметра каждая.
Тут от ремесленных протянули майку, почти чистую, а Хмара, который воодушевился и завелся, твердо заявил, что будет играть в сапогах.
Колька глянул на его обувку — форменной ему на складе не нашлось, и где-то он раздобыл особенные, огромные, очень грубые, массивные сапоги с большими каблуками.
Пожарский горестно и на этот раз совершенно искренне заметил:
— С такими ядрами на ногах ты и пяти минут не продержишься, — и по расстроенному виду Хмары понял, что и он так считает. Но заявил:
— Босым буду играть.
— Тут гвоздей полно.
— Ничего.
— Кому ничего, а если от заражения крови помрешь?
— Зараза к заразе не липнет, — улыбнулся он впервые непривычно искренне.
— Погоди, — приказал Колька и крикнул в зал: — Ребята, у кого… сорок пятый? — уточнил он у Хмары, тот кивнул.
Кругом забубнили, заворчали: «Вот еще», «Где найдешь такие дирижабли» и прочее в том же духе. Подал голос лишь Пельмень:
— У меня.
— А ты в чем… — начал было Николай, но Андрюха вдруг вне плана и договоренностей выступил единственно верным путем:
— Я и в сапогах эту вот персону… разделаю. В два счета.
Вся хиленькая кровь, которая была в этом тощем теле, ринулась в лицо, Хмара покраснел густо-прегусто, став похожим на лежалую морковь.
— Молодчина, — Колька, запустив ладонь в белобрысые волосы, притянул голову парня к себе — и без особого удивления почуял пальцами ту самую ссадину, засохшую, бугристую, оставленную той самой скобой под столом Ильича.
