Побежал по вершинам деревьев — ветки медленно закачались, словно исполинские игрушки под земным светом. Серебристая кухта срывалась со стволов вековых кедров, иллюминируя лохматые их тени. В этот момент мир замер в ожидании чего-то необычного — пихты и ели начали ходить на месте, словно испуганные существа....
"
"— Карашо, — улыбнулся Энакин и в предвкушении горячительного напитка заговорил быстро и убедительно: — Ночь тёмна пыла. Только звёзты. Моя чум спал. Отес огненный вота пил. Там, где люча ночуй. Русский тоже пил, все. Тот день праздник пыл. Люча Набоков кавори, Паска насыватся. Покрута плохо шла. Тунгус весной пелку промышлял. Как раз белка гон хотит, карашо бить. За день можно вот столько промышлять, — показал два раза по десять пальцев. — Мой тоже пил, но мало. Люча Набоков два раза наливай, потом нет. Говорит, мал ещё.
— Что и? — в нетерпении переспросил следователь, подталкивая споткнувшегося Энакина к истине.
— Приказчик стреляй меня. Вот тут, — эвенк встал, не стесняясь, задрал на боку рубаху и показал шрам в правом боку.
— Записали? — вполголоса спросил следователь у машинистки.
Секретарь кивнула головой: да. Тогда следователь переспросил Энакина еще раз:
— Так ты подтверждаешь, что в тебя стрелял именно приказчик Сурков?
— Опижай не нато. Мой врать не путет.
— Хорошо-с, — следователь в нетерпении забегал по комнате, остановился и заглянул эвену в лицо. — Так-с что же было дальше?
— Мой упал, польно пыло. Тумал, помирай сапсем.
Энакин опять замолчал, по всей вероятности, переживая минуты прошлого. Следователь опять подтолкнул к продолжению разговора:
— Что дальше?
— Мой за Чёрный перевал хоти. Там свой род слет находи, раны лечи.
