Побежал по вершинам деревьев — ветки медленно закачались, словно исполинские игрушки под земным светом. Серебристая кухта срывалась со стволов вековых кедров, иллюминируя лохматые их тени. В этот момент мир замер в ожидании чего-то необычного — пихты и ели начали ходить на месте, словно испуганные существа....
— И вдруг нашёлся: — А отец вон тот голец!
— Ишь, стихами заговорил, как Пушкин! — удивился Филя — А какой голец, точно не скажешь?
— А любой. Хошь, вон тот, Ахтын. Или вон тот, Ухбай. А может, даже сам Кучум. Какая разница? Раз родилась здесь, в гольцах, значит, и родина тут, в белогорье. Неважно, кто породил, главное, кто вырастил! А вскормили, воспитали горы. Так я говорю?
— Не знаю, — задумчиво ответил Филя — Может, и правда. А может, и нет.
Едет Уля за спиной Фили — рядом, на расстоянии двух корпусов лошадей.
Оценивающим взором определила урожай кедрового ореха, улыбнулась гроздьям таёжного винограда. Тайга кажется не зелёной, а коричневой от вызревших плодов.
Перед спуском в долину остановились. Здесь всегда все останавливаются, потому что нельзя пройти мимо того, что естественно прекрасно. Куда ни кинешь взгляд, вокруг — горы! Гольцы, как всегда, гордые, величавые, кажущиеся неприступными. Вершины — рубчатые, скалистые, каменные — уже покрыты первым снегом.
Внизу, под ногами, долина Туманихи, знакомые глаза трёх Бирюзовых озёр. На берегу верхнего — прииск. Бараки, дом, склады. Мелкими муравьями копошатся люди. В поисках золотого счастья старатели бергало кидают лопатами землю. У приземистого домика стоят олени. А рядом знакомый силуэт.
