Автор
В тишине. Таргитай одним рывком бросил Меч в перевязь. Промет медленно приподнялся на локтях, лицо бледное и напряженно изогнуто от боли. Он шепотом благодарит за спасение, но Род несправедлив – подчеркивает дудошник. Вздохи печали весят легендарного воина, как тяжесть сгинувших дней и мечей....
Пальцы не перестают прясти светящуюся нить, они будто живут своей жизнью.
– А ты, что ли, видел? – спросила Яга.
– Бывал когда-то давно! – сказал Степан с гордостью. Его глаза заблестели. Выпятил грудь, будто перед ним не старуха, а девка на выданье. – Где я только ни бывал, бабуся! Ходил с товарищами искать золото дивов. Только брехня все эти легенды. Ничего не нашли!
За открытым окном поднялся ветерок. Донёсся шум листвы, в разгорячённые лица повеяло прохладой. Далеко за деревьями слышно кваканье. Но теперь голоса громкие, явно уже не лягухи, а упыри о чём-то спорят, куражатся, перекрикивают друг друга.
– Слышала я про этого волка, – сказала Яга, почесав подбородок длинными, почерневшими от грязи ногтями. – Сама с ним не сталкивалась, но слыхала, что будто скот он почти не ест. Какой скот в горах.
Старуха недобро прищурилась, взгляд на мгновение сделался отсутствующим.
– Он нападает на мужчин. Выбирает самых здоровых и сильных.
Таргитай потемнел лицом, глаза превратились в две серые льдинки, скулы чуть зарделись от гнева. Он услышал тихий хруст – ладони Степана сжались в кулаки. Машинально вытащил из ножен меч, пальцы тут же принялись скользить по клинку, проверяя, хорошо ли заточен.
– У нас только на дорогу к горам уйдёт несколько недель! – проговорил Таргитай убито.
Степан горько рассмеялся и бухнул тяжёлой, как наковальня, ладонью по столу.
– О чём Алкедон думал, не ведаю, – сказал он, – но, видать, достойнее нас с тобой никого не нашлось! Нам дали возможность совершить величайший подвиг, Тарх! И неважно, сколько на него уйдёт времени. Всё равно мы спасём невинных людей от этого зверя, а про нас потом станут песни слагать! Вот, может, как раз ты и сложишь первую!
Дудошник покачал головой, посмотрел на старуху, затем перевёл взгляд на Степана.
– Я раньше никогда не слагал песен о войне. Лишь изредка – вон, когда играл у Кологора на пиру.
В глазах отразилось недоумение, рот в изумлении приоткрылся. Однако он тут же посмотрел с горечью.
– Но вот, кажется… Не ведаю. Что-то внутри меня рвётся наружу, некий голос нашёптывает острые, как кинжалы, слова. Выводит мелодию, которую я никогда прежде не слышал.
