Внутри главного входа кроется атмосфера элегантности и уюта, запахи свечей из пчелиного воска и лимонной мастики для полов заставляют дышать глубже. Здесь ветер несет с собой легкий парфюм матери и насыщенный одеколоном отца, брата и сестер.
— Как жаль, что мы не смогли его возродить. Жаль… что нашей любви было недостаточно.
И ему очень хотелось поговорить о той ночи, когда он пришел домой, в дом их родителей, и узнал, что его специально отослали прочь, потому что Лукас переживал переходный период. В ту ночь, он снял самодельный пояс и привязал его к душевой насадке. В ту ночь… когда Блэй успел вовремя.
— Ты спас меня, — пробормотал он. — В ту ночь. В душе.
Остальные подробности можно было опустить. Они оба знали, о каком вечере шла речь: конечно же, когда он посмотрел на Блэя, его возлюбленный смотрел перед собой в никуда.
— Я так рад, что ты позвонил мне, — хрипло сказал Блэй.
— Это не я. Это ты мне позвонил.
— Я?
— Кажется, ты чувствовал. — Куин положил руку на колено Блэя. — Ты всегда чувствовал.
Блэй быстро заморгал, и Куин потянулся к своему парню, и затем они откинулись на кровать, положив головы на одну огромную подушку, их тела были так близко, лодыжка к лодыжке, бедро к бедру.
— Ужасно, что мой брат испытывал такую боль, — произнес он. — И я хотел бы…
Блэй на автомате повернулся на бок, устраиваясь на сгибе его руки.
— Ты хотел бы остановить его той ночью?
Куин положил руку на письмо.
— Хотел бы я сказать ему, что все наладиться. Что я был там, где он. Безнадежный, беспомощный.
— Мы этого никогда не узнаем, — грустно сказал Блэй. — И он тоже.
— Я хотел бы верить, что он попал в Забвение.
— Это всего лишь байка… история, что «самоубийцы не попадают в Забвение». Это всего лишь легенда.
Куин нахмурился, глядя в потолок.
— Правда? Но она появилась неспроста.
— Твой брат был достойным мужчиной. Это было бы несправедливо.
Когда жизнь вообще была справедливой, подумал Куин.
Он повернул голову. Блэй смотрел вдаль, его веки смежены, рот слегка приоткрыт, волосы растрепались с одной стороны от того, что он взбил их пальцами. Его щека, порезанная брезентом во время шторма, полностью зажила, на гладкой коже не осталось ни единой царапины.
