В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Миша растерянно оглянулся, сделал слабое движение, как бы призывая на помощь бегущего мимо Леонида, но коричневый человек уже был в кузове, уже кричал что-то, размахивая руками и крутя кривым носом, уже скидывал на землю кадку с фикусом, уже тащил из глубины Лялину швейную машинку, уже швырял Мише первый том Большой советской энциклопедии. Миша энциклопедию ловил, складывал стопкой на землю и вид имел совершенно растерянный.
— Ляля!.. — Татьяна кивнула на окно.
— О господи! — тихо проговорила Ляля и вдруг заорала: — Мама! Арик!"
"Но Марья Семеновна только махнула рукой.
— Иди домой! Домой иди! — слышит Татьяна, пробегая с простынями мимо этой троицы.
— Ну вот еще! — фыркает Арик и лезет в кабину. — Если бы не я, у вас бы все горшки побились!
— Если бы не ты, мы бы уже уехали! — кричит Ляля, но Арик ее не слушает.
— Трогай! — командует он шоферу и крутит кривым носом.
Потом таскали вещи в обратном порядке.
— Левее! Правее! Да не туда! Сюда! Мишка, бестолочь, я тебе говорю! Что бы ты без меня делал! — кричал он, и Татьяне казалось, что зычный голос забивается в уши, нос, рот, в каждую щель, в каждый угол, в каждый простенок, и в вентиляционное отверстие под потолком, и в трещину на старой фаянсовой кружке, и в прореху на Лялиной простыне.
Потом сидели на полу, на расстеленной Лялей газетке, ели картошку, по очереди засовывая в кастрюльку единственную ложку. Арик хлопнул водочки, и придвинулся к Татьяне поближе, и как бы невзначай положил руку ей на колено.
— Ты бы с девушкой познакомил, — сказал он Леониду.
— Татьяна — Арик, — сухо отозвался Леонид.
— Ого! — Арик посмотрел так, что у Татьяны похолодел низ живота.
