В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Помнишь такую?
— Помню, как не помнить. Я вас всех помню. Ты с Леней все?
— С Леней. А Ляля с Мишей.
— Хорошо, — вздохнула Маргоша и замолчала. — А… он как? — спросила после долгой паузы.
— Кто?
— Витя. Как он? Вы часто видитесь?
— Мы не видимся. Он уехал. В Германию. — Татьяна помолчала. — С Аллой.
— А, — сказала Маргоша. — Увезла-таки. Он вам пишет?
— Пишет. — И Татьяна вспомнила Витенькины письма, где он рассказывал о своем чудесном житье-бытье, о чистых подъездах, мощеных улицах, подстриженных лужайках, о том, как все в восторге от Рыжего, и, когда она выходит из парикмахерской, нет ни одного мужчины, который не посмотрел бы ей вслед.
— Это она от меня его увезла, — вдруг сказала Маргоша, наклоняясь и придвигая капельки пота вплотную к Татьяниному лицу.
— Так ты же сама… тоже уехала, — пробормотала Татьяна, вжимаясь в спинку стула.
— От меня, от меня, — не слушая, тараторила Маргоша. Глаза ее потемнели, мясистые пальцы с коротко обрезанными ногтями вцепились в платье на груди.
