В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
— Он меня любит, я точно знаю, любит! Он на коленях стоял, хотел обручальное кольцо выкинуть. В лужу. С пальца уже снял. Только я не дала. У меня ведь… дети у меня. А ему с ней плохо, он сам говорил, плохо! Он ведь меня любил, одну меня. Правда любил. Ты веришь?
— Правда, Маргош, правда. Я верю, — сказала Татьяна и заставила себя дотронуться до Маргошиной руки. — Он одну тебя любил. Ты прости, мне бежать надо, тетка Мура ждет, у нас гости вечером.
Она вскочила, подхватила сумку и, задевая стулья, бросилась вон из кафе.
"— Ты ему напиши, — донеслось ей вслед. — Про меня напиши!
Тетка Мура молча слушала Татьянин рассказ.
— Как вы думаете, теть Мур, они правда встречались? — спросила Татьяна.
— Думаю, встречались, — задумчиво ответила тетка Мура, помешивая чай и глядя в окно. — Надо же ему было кому-нибудь пожаловаться.
— А как вы думаете, теть Мур, он ее правда любил?
— Думаю, любил, — задумчиво ответила тетка Мура. — Надо же ему было кого-нибудь любить.
Накануне отъезда чужие родственники прямо с утра начали торить народную тропу к Татьяниному чемодану. Тетка Мура открыла двери нараспашку и ушла плакать на кухню. Она была не готова к тому, что три недели Татьяниного визита пролетят так скоро. Родственники входили и по одному, и группками, протягивали конверты с письмами — только не заклеивайте, ради бога! у нас не выпустят, у вас не впустят! — застенчиво улыбались и просили разрешения передать еще кое-что, совсем чуть-чуть, буквально граммов двести, легонькое, ну, вы же понимаете, маме к чаю израильский шоколад и коробочку аспирина для дяди Бори, ему врач прописал для разжижения крови, у дяди Бори такой застой в крови, просто ужас, не могут взять на анализ.
— Тетя Мура! Тетя Мура! — надрывалась Татьяна.
