В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
— Да бросьте вы, честное слово! Да кому нужны эти конфеты! Ну, обойдутся они без конфет! Я им свои отдам!
— Ты с ума сошла! — кричала тетка Мура, перебегая дорогу перед мордой автобуса. — Люди ждут конфет! У вас же совершенно нечего есть!
— Тоже мне Белый и Рыжий, Мулька и Мурка! — бормотала Татьяна, отпихивая Мульку от чемодана и пытаясь застегнуть «молнию». В Москве она перепутала все подарочки, выпавшие из незаклеенных конвертов письма рассовала куда придется, выдержала несколько скандалов от чужих родственников по поводу не попавшего по адресу аспирина и наконец-то вздохнула с облегчением.
В Вострякове пели птицы.
— Это не кладбище, а концертный зал какой-то! — сказал Леонид.
Они с Мишей шли по аллее. Небо висело над ними высокое и выпуклое, как купол парашюта. Ветки деревьев тянулись из него, словно перепутанные веревки, удерживающие землю на весу, и казалось, что те, живущие теперь наверху, могут взяться за эти веревки и последний раз спуститься по ним домой. Или хотя бы подержаться немножко, чтобы продлить хоть на минутку связь с землей.
— Пойдем помянем? — спросил он Мишу, когда они уже подходили к метро. — Вон смотри, кафе какое-то.
Они подошли ближе. «Ласточка», — прочитал Миша неоновые буквы.
— Нет, Лень, я не пойду, не надо, меня Ляля ждет, — неуверенно сказал он и попятился.
Мысль о том, что сейчас он вместе с Леонидом будет сидеть в этом кафе, казалась невыносимой.
— Слушай, — сказал он, когда они уже сели. — Ну что ты уперся, ведь мы с тобой за всю жизнь ни разу вдвоем не выпили. Вот она, семейная жизнь, — и заказал сто граммов водки.
Миша промолчал. Огляделся. В «Ласточке», кроме названия, ничего прежнего не осталось. Ни официантов, ни перегородки стеклянной, ни высоких стульев, ни коктейлей с вишенками.
