В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
И Татьяна поняла, как не терпится Капе избавиться от Рины, от необходимости думать о ее платьях, входить в ее проблемы и расстройства, болезни и настроения, видеть унылую фигуру, терпеть бесконечное бормотание. Как не терпится ей избавиться от этого счастья — иметь рядом взрослую дочь.
Когда прощались, Капа церемонно протянула Татьяне коготки:
— Приходите! Риночка так вам рада! И на дорожку!
Она подошла к роялю, подняла грудь и внятно сказала:
— Михаил Глинка. «Дорожная». Исполняется впервые.
Рина тихонько убирала со стола.
— Она ей не родная? — спросила Татьяна, когда они с Леонидом вышли на улицу.
— Почему? — удивился он. — Родная.
— А как же тогда… Почему она ее не любит?
— Не любит? — опять удивился он. — Не замечал.
Он действительно не замечал. Для него эти отношения были так же привычны, как привычна его дружба с Лялей и то, что его мать, Марья Семеновна, никогда не делала между ними различий.
— Ну как же! Она же ее шпыняет! И платье это… рваное… ей что, платье нельзя купить?
— Да есть у нее платья! Половина у теток висит, половина дома.
— Что?
— Это когда Рина стучит теткам на Капу, а Капе на теток, Капа злится, а Изя ведет Рину в ателье. Прячемся! — И он потащил ее за угол."
"По двору шел мужчина в мешковатом сером плаще по моде 50-х годов. В одной руке — портфель, в другой — бумажный пакет с продуктами, на голове — мягкая серая шляпа, на лице — такая же серая, как шляпа и плащ, усталость.
— Он кто?
— Изя. Ринкин отец.
— А почему мы прячемся?
— Да ну, увидит, обрадуется, потащит обратно.
— А мы обратно не хотим?
— Нет, мы обратно не хотим. Мы хотим вылезти из-за водосточной трубы и проследовать в кинотеатр «Перекоп».
