В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
В нужном, разумеется, направлении. Татьяна — бедная приблудная овечка — через много лет попыталась составить семейное генеалогическое древо, но не смогла — так спутаны были ветви семьи, так причудливо переплетались друг с другом.
— А Витенька? — снова спрашивает она. — Как же Витенька и Маргоша? Он на ней женится?
— Женится, но не на ней.
— А на ком?
Ляля задумывается.
— А-а! — Она беспечно машет рукой. — Найдут на ком его женить! Ты, главное, за него не волнуйся!
Они молчат. Солнечный зайчик перебирается на Лялин нос.
— А Леня? — вдруг спрашивает Татьяна.
— Что Леня?
— Леня на ком должен был жениться?
— На тебе, глупая, на тебе!
— Ну как же…
Но Ляля хватает ее за плечи, поворачивает к себе и целует, и щекочет, и тормошит, и щелкает по носу, и трется носом о ее щеку.
— На тебе, глупая, на тебе!
А платье получилось — чудо что такое! И вырез — трапеция, и крохотный бантик на поясе сзади, и накидка, отделанная серебряным кантом, и хвост — хвост, правда, вышел маловат, Ляля по этому поводу очень сокрушилась, — и роза на корсаже — Ляля розу сорвала, сунула Татьяне в руки и велела немедленно выбросить, иначе она, Ляля, перестанет с ней разговаривать.
— Почему труда? — удивлялся Леонид. — Почему не литературы?
— Ну, папа, ну, ты что, не понимаешь? Золушка же была домработница!
А свадьбу Татьяна не запомнила.
— А давай разведемся! — и с удивлением, перерастающим в удовольствие, увидела, как сильно он испугался. — Разведемся и поженимся снова. Хочется все-таки погулять на собственной свадьбе. А то все как люди, а я как сиротинушка. Ничего не помню, как будто не было.
