В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Если бы Марьсеменна сказала: «Бросай, Витенька, свою Маргошу! Не пара она тебе, такому умному, талантливому и красивому!» — то кто бы был виноват?
— В чем виноват-то? Что уж, и девушку бросить нельзя?
— А ты бросал?
— Бросал.
— Ну и как?
— Никак. Никому не плакался.
— Это потому, что ты черствый и нечуткий.
— Я чуткий, чуткий! Особенно в некоторых местах. Показать?
— Да ну тебя! Пусти! Я серьезно! А девушкам каково?
— Честно? Понятия не имею!
— Нет у тебя никакого чувства вины!
— Точно нет. А у Витеньки есть?
— Есть.
— Что за чушь! Они живут в одной комнате!
— Ничего не чушь, а очень даже умно! Если встревать, будет очередной скандал. А так она письмо написала, их замечательную супружескую жизнь проанализировала, советы дала, на обеденном столе оставила и ушла. Они прочли, к сведению приняли, и все тихо-мирно.
— Может, матушке намекнуть, чтобы она нам тоже письма писала?
— Было бы неплохо. Только, боюсь, она нас срочными телеграммами забросает. Большой прорыв будет в бюджете.
— Что?"
"— А они какие были, твои девушки?
— Какие? Хм… Черт, не помню! Может, их и не было вовсе?
Жили так. Ляля с Мишей сами по себе. И Рина с Ариком сами по себе, в восьмиметровой комнатке на Рождественском бульваре, куда Капа быстренько выписала Рину к своей престарелой тетке. Тетка помещалась тут же, в соседней комнате, углом отрезанной от коммунальной кухни. Но престарелая тетка — не в счет. Тут начинались существенные различия между ними и Татьяной.
