В дверях коридора разливался смех детей и шутки пожилых, а свекровь с легкостью расправлялась с большим батоном и банкой засахаренного варенья — все это происходило в уютном еврейском украинском доме, где дружба и преданность заключались даже в самой обычной еде.
Рина вертела бумажку с довольной улыбкой тихой школьницы, заглянувшей в чужую тетрадку и обнаружившей там ошибку, и вышла из ванной. В гостиной снова наклонилась над кучей одежды и сунула записку обратно в карман пиджака. Она знала: удерживать — бесполезно, запрещать — бессмысленно. Лучше пометить территорию свободы, ограничив ее записочками с детскими карандашными корявыми циферками. Она сильнее этих куколок, потому что за ней то, что для Арика важнее всех ножек и мордашек в мире, — сын, дом и клан.
— Интересно, о чем она думает, когда засыпает? — однажды спросила Татьяна Лялю.
Ляля пожала плечами:
— Черт их знает, этих инопланетян.
Вдруг Арик загорелся везти всех в Сухуми.
— Брось! — сказала Ляля. — Ну куда мы всем колхозом да еще с детьми!
— Именно колхозом и именно с детьми! — отвечал Арик.
Он как раз переживал период повышенной семейственности и пытался сбить всех в одну стаю.
И поехали. Билеты были взяты самые лучшие. Четыре купе в спальном вагоне. Арик расстарался.
— А у тебя папа… у тебя папа ничего не может, а у меня может все! — бросал Аркашенька и, затаив дыхание, ждал обиды.
Катька поводила плечиком. Усмехалась. Все-таки она была на четыре года старше. Ей уже было почти двенадцать.
— Что, и луну с неба? — холодно интересовалась она.
— И луну! — отчаянно кричал Аркашенька, понимая, что никакую луну никто ему не достанет.
Их домик стоял у подножия горы.
— Живите! — сказала старуха в черном платке, которую Арик разыскал на вокзальной площади. У них там был местный центр туристических услуг во главе с дядей Автандилом, который сидел посреди площади на деревянном складном стульчике и распределял приезжих по квартирам.
Они вошли. Мыши прыснули из-под ног. Рина взвизгнула. Ляля провела рукой по грязному окну. Татьяна копнула носком сандальки кучу гнилой соломы, сваленной в углу. Миша вздохнул. Печка щерилась черным прокопченным ртом, как будто из него выбили все зубы.
— Ну, значит, так, — сказала Ляля и повела плечиком.
