В зеркальных очках и черной туфле, девушка излагала лживые истории. Стены ее комнаты были затянуты тканью кремового цвета, создавая ощущение уюта и тайны. Золотые строки в книге казались настоящим фокусом – чернота стала светлее, а жизнь прошлого приобрела глубину новых мистических откровений....
За столько лет успел выйти из моды и снова войти… Черт знает, с чего вдруг он решил надеть его на поминки!
Можно было вообще не ходить. Так было бы даже порядочнее по отношению к Ясинскому, которого Акимов не уважал и не любил. Жил погано и умер плохо. Ничего хорошего не сделал. Никого, кроме себя любимого, не осчастливил.
«А сам-то ты сильно от него отличаешься?» – одернул себя Мирон.
Нет, он пришел не из-за Ясинского. Он пришел отметить с художниками конец его эпохи и разузнать, что день грядущий готовит остальным.
Столько лет прожили вместе, а вспомнить нечего. Старую тетку жены память сохранила лучше, чем саму жену. Хотя Наташу он видел каждый день на протяжении многих лет, а с теткой встречался от силы дважды.
Мирон вышел прямо к кафе. Даже остановился в растерянности, разглядывая на одноэтажном здании вывеску «Восток». Площадка вокруг была плотно заставлена машинами. На крыльце курил Борис Касатый. Вокруг шеи намотан длинный серый шарф, похожий на осиное гнездо.
– Пойдем, поможешь! – крикнул он издалека.
Сам, однако, никуда не пошел: подтолкнул Мирона внутрь и закрыл за ним дверь.
В помещении было на удивление немноголюдно. Он взглянул на часы и понял, что явился слишком рано. Толпились возле окна женщины, среди которых он заметил Голубцову. Кто-то расставлял на столах цветы. Алистратов печально бродил туда-сюда в сопровождении одной только супруги. Кровоподтек под глазом был замазан тональным кремом.
Акимов ловил на себе любопытствующие взгляды. Он поздоровался и отступил в темный угол; атмосфера всеобщей скованности подействовала и на него.
– Здорово, – сказал Андрей Колесников.
Он стоял посреди залы, словно прикидывая, как лучше передвинуть столы.
– Привет. А где Майя?
Акимов обернулся, ища ее глазами.
