Автор
Томление в Эйкебю, одном из заброшенных хуторов Гростенсхольма, носило в себе не только обычные долги и заботы, но еще и тонкие грани семейных уз и человеческих слез. Жизнь барона Дага Мейдена и его матери Шарлотты была наполнена тревогой и неприятностями, пока старая супруга не подросла и не привнесла в дом новую тайну и острое чувство долга....
Мне было очень одиноко в Копенгагене, и у меня там появился хороший друг, который служил мне доброй поддержкой. Я была измучена тем, что ты так красиво называешь «томлением плоти». Но беда заключалась в том, что этот мужчина не нуждался в женщинах. Отчасти я была потрясена тем, что мне впервые открылось в людях, а отчасти — тем, что мой друг так глубоко ранил меня в самое сердце.
— Милое дитя! — с нежностью произнес Мартин и обнял ее. Но тотчас же он отдернул руки, как будто обжегся. Сесилия грустно смотрела в сторону.
Он наклонил голову.
— Почему, ну почему ты снова уезжаешь в Копенгаген, Сесилия? — прошептал он. — Почему мы больше не встретимся?
— Ты хочешь сказать, что не все твои мечты касаются Жюли? Что я тоже кое-что значу для тебя?
Мартин кивнул головой.
— Ты земная женщина, пышущая здоровьем, привлекательная. Перед тобой блекнут любые мои мечты о бесплотном ангеле. Сесилия, что мне делать? Все мое тело как в огне после всех этих долгих лет мучительного воздержания.
— Мне нужно уезжать через несколько дней, — сказала она.
— Да, я буду молить Бога, чтобы мы избежали новой встречи, — горько усмехнулся он.
— Я тоже.
Он с трудом улыбнулся.
— Приятно сознавать, что мы хотим одного и того же.
Дверь распахнулась, в комнату вошел Тарье. Сесилия и Мартин могли идти. И оба поспешили расстаться друг с другом.
Сесилия бежала домой с легким чувством. Ей было радостно сознавать, что она любима. И былая несчастная любовь начала бледнеть перед новым чувством.
12
Дома господина Мартиниуса ждали одни неприятности.
— Ты пришел так поздно. Почему ты так задержался сегодня?
Мартин ответил совершенно искренне:
— Нам нужно было перевезти больного в Линде-аллее.
Красивое лицо госпожи Жюли побагровело.
— Разве ты батрак какой-нибудь, чтобы таскать больных туда-сюда?
— Но ведь всякое может случиться, Жюли.
Как приятно было произносить это последнее имя! У него потеплело на душе.
Жюли было невозможно провести. Невзирая на открытый взгляд мужа, она сразу же заподозрила соперниц. Она всегда недолюбливала этих зазнаек из Гростенсхольма и Линде-аллее. И даже презирала их. Их прохладное отношение к делам прихода, их явное неуважение к первой даме в приходе было для ее постоянным камнем преткновения.
