Автор
Томление в Эйкебю, одном из заброшенных хуторов Гростенсхольма, носило в себе не только обычные долги и заботы, но еще и тонкие грани семейных уз и человеческих слез. Жизнь барона Дага Мейдена и его матери Шарлотты была наполнена тревогой и неприятностями, пока старая супруга не подросла и не привнесла в дом новую тайну и острое чувство долга....
— Вам не следует корить себя за Кольгрима, — сказал господин Мартиниус. — Ваша любовь к жене не пропадет втуне.
— Я думал вовсе не о ребенке, — нетерпеливо возразил Таральд.
— Я знаю, что вы скорбите об умершей жене. Таральд потерял самообладание.
— Ну, конечно же, это горе! Если бы вы знали, какие угрызения совести я испытываю! Я постоянно здесь, у ее могилы, и на душе у меня темно.
— Но ничего уже нельзя вернуть назад, — робко сказала Ирья. — Я очень сочувствую вашему горю.
— Горю? — взорвался внезапно Таральд.
Они остановились в конце березовой аллейки — как раз на том месте, где много лет назад умер служка, отравленный матерью Суннивы, Суль.
Ирья и священник удивленно смотрели на молодого вдовца, не вполне понимая, о чем он говорит. Чувствовалось, будто Таральд стремился освободиться от тяжелого груза, лежащего у него на душе.
— Она умерла по моей вине, — почти выкрикнул он. — Но я ее не любил!
Он закрыл лицо руками, не в силах выносить больше этого стыда.
Пелена дождя закрывала собой деревню, и они стояли словно на островке, ничего не видя вокруг. Выли различимы лишь церковь, кладбище и часть аллеи. Все исчезло в дождевой завесе. Не видно было ни Гростенсхольма, ни Линде-аллее, ни полей вокруг.
— Не любил ее? — переспросила Ирья, и губы ее побелели. Она по-прежнему ничего не понимала.
Таральд отнял руки от лица, оно было усталым и ожесточенным.
— Это было как наваждение, короткое и безумное. О, как я обожал ее, боготворил это нежное, милое существо.
— Мы понимаем вас, — грустно сказал господин Мартиниус.
— Я был словно околдован ею. Но после того, как мы поженились…
Они молча ждали продолжения.
— В конце концов я безумно устал от нее, — вымолвил он. — Она думала только о себе и ни о ком больше. Разве нет, Ирья? Ни о чем другом она даже не говорила! Только и делала, что хныкала, какая она несчастная и одинокая в своей жизни.
— Да, это верно, — прошептала Ирья. Таральд кивнул, но мысли его были далеко. Он
провел рукой по лбу и обернулся в сторону Гростенсхольма.
— Суннива словно и не любила меня: ей нравилось видеть в моих глазах мою любовь к ней. Нет, больше не могу говорить об этом!
— Да, так бывает, — сказал священник.
