Автор
В дневнике Лиды — будильник, предвестник нового дня в городском пейзаже. Дрожащие подмерзшие лужицы вызывают желание надеть что-то прочное, не резиновые сапоги. Лида открывает окно, освещая комнату светом улицы, ожидая своего дня в это время.
Усмехнувшись, Зоя ответила:
– А для чего? Выбить из него разрешение и заодно довести до инфаркта? Неужели ты не понимаешь, что этим ты его окончательно добьешь? Володя – человек слова! Сказал как отрезал! Знаешь, Саша, никому не хочется иметь дочь – предателя Родины. Справку твою надо брать в ЖЭКе. Все всё узнают – соседи, друзья, родственники. И как ему, коммунисту, после этого жить?
Господи, коммунисту! Сколько раз Саша слышала от отца политические анекдоты и критику власти! А теперь он, оказывается, коммунист! Ну просто смешно!
– Не позорь его, – резко сказала Зоя.
– Обычное дело, – прокомментировал Гальперин, когда Саша пересказала ему этот разговор. – Боятся. Такое поколение, Саш! Это у них в крови, и их, увы, не переделать.
Саша впала в отчаяние. Вскоре и храбрый Гальперин начал сходить с ума, и его можно было понять: какой-то безумный старик руководит их жизнью и решает за них.
Роль миротворца взяла на себя мать. Попросила Сашу заехать, но про то, что будет отец, не сказала. Шепнула только в коридоре:
– У нас папа, дочка, приехал мириться. Так что ты уж поласковее. Ну ты меня поняла.
Саша сняла плащ и зашла в комнату. Отец сидел за столом. Перед ним стояла полная чашка с чаем.
– Привет, – сухо бросила Саша.
– Привет, – буркнул отец.
Мать, как ни странно, сообразила и выскочила на кухню.
В комнате воцарилось молчание.
Отец встал и прошелся по комнате. Подошел к окну.
– Как же так, Саша? – не оборачиваясь, сказал он. – Как же так получилось? Ведь я… – Резко развернулся и закричал: – Ведь я все эти годы был рядом, давал все, что нужно! Фамилию тебе дал, отчество! Признал тебя, Александра! – Он с отчаянием махнул рукой. – Признал и принял. Сразу принял, как только ты родилась. Тебя, незаконнорожденную. Не отказался от тебя.
Ошарашенная, Саша расхохоталась.
– Ты это серьезно? Вот это все ты серьезно? – Руки тряслись, как у пьяницы. – Ты не смеешься, пап? Ты не шутишь?
Растерявшись, отец молчал.
