Автор
В дневнике Лиды — будильник, предвестник нового дня в городском пейзаже. Дрожащие подмерзшие лужицы вызывают желание надеть что-то прочное, не резиновые сапоги. Лида открывает окно, освещая комнату светом улицы, ожидая своего дня в это время.
А что до машины… Так я ее никогда не имел! Как-то не было потребности, уж извини, обходился.
– Ну и молодец. – Туров прихлопнул по столу. – Каждому по потребностям. Ты прав. Обходился – и хорошо. А вот у меня не случилось. Амбиции, брат! Да, амбиции! Быть круче, быть лучше. Чтобы твоя семья не хуже, чем у соседа. Чтобы родители гордились. Гордились и ни в чем не нуждались. Чтобы жена была довольна. Дети не хуже других. А что до душевного покоя… – Туров усмехнулся. – Это, знаешь ли, странное определение в контексте жизни.
– А ты никогда не задумывался, что бабки – ярмо, тяжелая ноша, а никак не свобода? Любое большое хозяйство требует постоянного присмотра.
Туров молчал. А что тут ответить? Да и кому? Пусть думает так. Так ему легче. Да и вообще – с кем вступать в дискуссию?
– Ладно, забыли, – миролюбиво сказал Градов. – О чем мы! Давай еще по одной, а?
Туров кивнул.
Погано было на душе. Почему-то погано. Ведь все правильно – он сказал так, как думал! Именно так он и считал: если он настоящий мужик, то он обязан! Тогда почему что-то не так?
Туров отломил кусок хачапури и мрачно сжевал его.
– А как родители? – осторожно спросил Градов. – Живы-здоровы?
– Слава богу. Болеют, конечно. Что поделать – возраст. Маме под восемьдесят, отцу – за. Но ничего, держатся. На дачке своей ковыряются: огурчики, укроп. Нормально все, слава богу. А твои? – И тут же, вспомнив, поправился: – В смысле, батя?
Градовская мать – а ее Туров хорошо помнил – умерла, когда им было по двадцать.
– Батя живой, – ответил Градов, – женился. Живет у жены в Балашихе. Нормальная тетка, делить нам нечего. В общем, в хате я остался один.
Помнил Туров и квартиру Градова – хрущевка, две комнатки, кухня в пять метров. В кухне клеенка вместо обоев на стенах.
– Зачем? – удивился тогда Туров.
