— Ведь ты и в Париж приехала затем, чтобы стать независимой, — добавил он.
Вот ты сидишь передо мной, подумал он, невинная тихоня, скорбная страдалица; как тяжка твоя судьба, сколько мук ты приняла от меня! Теперь ты спокойна — первая буря пронеслась. О, конечно, ты простишь меня и, если я сейчас не уйду, во всех подробностях расскажешь мне о последних месяцах своей жизни… Орхидея из стали. Я пришел, чтобы раз и навсегда порвать с тобой, а ты уже почти достигла того, что я должен во всем признать тебя правой.
— Все хорошо, Жоан, — сказал он. — Ты уже многого добилась и добьешься еще большего.
Она приподнялась на подушке.
— Ты действительно так думаешь?
— Действительно.
— Это правда, Равик?
Он встал. Еще три минуты, и она вовлечет его в профессиональный разговор о кино. С ними не следует заводить дискуссий, подумал он. Всегда остаешься в проигрыше. Что им логика? Они выворачивают ее наизнанку. Словами тут не поможешь, тут нужны дела.
— Я не имел в виду твою карьеру. Поговори об этом со своим специалистом.
— Ты уже уходишь?
— Да, я должен идти.
— Может быть, останешься?
— Мне надо вернуться в клинику.
Она взяла его за руку и заглянула в глаза.
— По телефону ты сказал мне, что придешь, когда освободишься совсем.
Он подумал, не сказать ли сразу, что он больше не придет. Но на сегодня и без того было достаточно. Достаточно и для него, и для нее. Сегодня он так и не заговорил о разрыве — она помешала этому. Но разрыв неминуем.
— Останься, Равик, — сказала она.
— Не могу.
Она встала и тесно прижалась к нему. Еще и это, подумал он. Старый прием. Дешевый, испытанный. Она испробовала все средства. Впрочем, можно ли требовать от кошки, чтобы она питалась травой? Он высвободился.
— Я должен идти. В клинике умирает человек.
— У врачей всегда находятся веские доводы, — медленно проговорила она.
— Как и у женщин, Жоан. Мы ведаем смертью, вы — любовью. На этом стоит мир.
Она ничего не ответила.
— Кроме того, у нас, врачей, вполне исправные желудки, — сказал Равик.
— Они нам очень нужны. Просто необходимы. Ведь нам приходится всякое переваривать… Прощай, Жоан.
— Ты придешь снова, Равик?
— Не думай об этом. Не торопись. Со временем ты сама во всем разберешься.
Не оглядываясь, он быстро прошел к двери. Жоан не удерживала его. Но Равик чувствовал спиной ее взгляд. Он ощущал какую-то странную глухоту — словно шагал под водой.
XXII
Крик раздался из окна супругов Гольдберг. Равик прислушался. Неужели старик Гольдберг запустил чем-нибудь в свою жену или ударил ее? С минуту все было тихо, затем внизу забегали, захлопали дверьми, а из номера эмигранта Визенхофа донесся взволнованный гул голосов.
Вслед за тем раздался стук в дверь и в комнату вбежала хозяйка отеля.