Мрак не слышал, что он спрашивает, что ему отвечал мужчина с вожжами в руках. Сотник наконец махнул рукой, стражники нехотя пошли к воротам. Створки заскрипели, кони тут же нетерпеливо двинулись вперед, будто намеревались протиснуться в щель.
Мрак сумел рассмотреть в повозке женщину, что куталась в плащ. Мужчина дернул вожжи, повозка понеслась в ночь. Створки тут же закрылись, солдаты вложили в петли толстый засов. Подошел младший командир, спросил тихонько:
– Это они?
Сотник долго смотрел вслед, прежде чем ответить. В выпуклых глазах было немалое изумление.
– На что надеются, – сказал он негромко, – эти несчастные?
Десятник поинтересовался:
– Перехватят?
– Конечно, – ответил сотник со смешком, – но там, подальше… Чтобы они отсюда выехали… а в свой Вантит не доехали.
– Понятно, растают по дороге?
– Как снег на солнце, – сказал сотник и расхохотался. – Так что их хитрая задумка не удалась."
"– Разве хитрая? – возразил десятник. – Весь двор говорит, что они обезумели от любви, уже ничего не страшатся и почти не скрываются.
Сотник погрозил пальцем:
– Дети такого ранга, запомни, с детства приучены хитрить. Это что-то задумано, чтобы кого-то с кем-то поссорить, какие-то связи укрепить, кого-то подтолкнуть к войне или ссоре… Пойдем, я тебе за кубком вина такие хитрости двора расскажу!
Он отечески обнял за плечи младшего, повел в караулку. Высоко на стене что-то на миг затмило звезды, такое же темное, как ночь, черное и молчаливое.
Повозка не мчалась, а летела над землей, едва касаясь ее колесами. Сигизель настегивал коней, покрикивал, а с галопа на рысь позволил перейти не раньше, чем стены Барбуса исчезли за темной стеной леса.
Из повозки донесся счастливый женский голос:
– Милый, я просто не верила, что у нас все получится!
– Фрига, – ответил возница, он откинул с головы капюшон, впервые взглянул на звездное небо, глубоко и вольно вздохнул. – Фрига, здесь все на лжи и предательстве… Они мне должны деньги, я им простил долг. Вот они и открыли врата…
Он прервал себя на полуслове, оглянулся. Фрига видела, как и без того бледное изнуренное лицо Сигизеля побледнело еще больше. Глаза ввалились, а скулы заострились до блеска.
– Что там? – спросила она, страшась шевельнуться.
– Погоня, – едва выговорил он. – Погоня, будь она проклята!
Он принялся яростно настегивать лошадей. Повозка не катилась, а почти неслась по воздуху, лишь изредка приземляясь, подпрыгивая и снова пролетая по воздуху. Фрига вцепилась обеими руками, ногами уперлась, толчки грозят вышвырнуть из повозки, Сигизель бешено кричал и нещадно бил по лошажьим спинам.
Конский топот за спиной был едва слышен, потом нарастал, становился злее, увереннее.