В холодном подземелье, где воздух казался ароматом гниения, Мила и Артур переглядывались с неуместным спокойствием. Неприкрытые тела заставляли дышать тихим скрежетом, но в глубине камеры царил шёпот приговора: "Ты не работаешь в агентстве". Мила боролась с паникой, глаза её стекленели от страха, и сердце тонуло в тишине....
Присутствовала ещё и слабость, но тут Мила списывала на то, что она эти дни провалялась в постели, вставая только в ванную и чтобы перекусить. Есть тоже особо не хотелось.
Как не хотелось и возвращаться к полноценной жизни. Поэтому выздоравливать она не спешила. Болеть - так болеть. Сколько там дней положено? Минимум пять? У неё остался день в запасе. Она ещё немного, совсем чуть-чуть полежит, побездельничает, отоспится, а потом… А потом снова начнется борьба за переустройство собственной жизни.
Они с Марком вернулись в комнату одновременно.
- Рассказывай, как живешь, солнце.
- Мог бы и пораньше поинтересоваться. О тебе ничего не было слышно три дня.
Как и про папу…
- Мне сказали: ты болеешь. Сказали таким тоном, что беспокоить тебя – себе дороже. А если серьезно: тебе надо было отлежаться.
На последнюю фразу Мила особо не обратила внимания. Привлекла вторая.
- Глеб не разрешал со мной видеться?
Подобное самоуправство ей категорически не понравилось.
От отца и Тойского она знала, чего ждать. А от Алашеева?..
- Милка, не заморачивайся. Лучше расскажи, что у тебя болит, и вообще, как живется.
- Ты уходишь от разговора, - она поставила вазу на тот же столик. Нежно-розовые и белые цветы идеально вписались в строгий интерьер комнаты.
- Я тоже по тебе соскучился, детка.
Мила выпрямилась и убрала волосы за ухо.
- Не особо заметно, - поддела она друга.
- Я пирожные купил!
- И цветы.
- Точно! И цветы.
- Марк, не ерничай. Мне, правда… нужны хоть какие-то разъяснения, - Мила перевела разговор с шутливой интонации в нужное русло.
Она успела заметить некую нервозность в Марке. Пожалуй, он единственный мужчина, с которым она на протяжении долгих лет общалась тесно и могла хоть что-то про него сказать.
