В этой книге мир тихо останавливается, словно замедленная кадр. Женщина медленно прижимается к тебе, её движения мягких как мелодия ночи, но твоя кожа уже горит под ними, словно салфетка в жару. Здесь ты слышишь каждый стон и каждое дыхание — это то, что задерживает время, останавливая сердце читателя....
Сидящую на бордюре, с бутылкой в руке.
Зареванную, в порванном платье. И с обрезанными волосами.
Она поднялась с бордюра и посмотрела на меня своими огромными глазами с потекшей косметикой.
Нереально красивая.
Нереально.
Я не удержался тогда.
Тяжелая ночь, напряг, нервы — все дало о себе знать.
И вылилось в то, во что не должно было выливаться.
Я не должен был ее трогать.
Нельзя мне ее трогать. Пользоваться ее раздаём, ее первыми, такими искренними чувствами. Не мог я этого себе позволить.
Но позволил. Мудак.
Я целовал ее грязно, по-взрослому, так, как только и умел. Так, как хотел всегда. Сжимал ее, трогал, кажется, везде, жадно задирал порванную пачку, добираясь до крепкой красивой попки, стискивая ее с такой силой, что она застонала мне в губы. Мягко и жалобно. И вы думаете меня это остановило?
Нихера!
Она вцепилась мне в волосы своими тонкими пальчиками, повисла на шее, словно ноги не держали. А я держал. Просто на весу держал и буквально пожирал ее. Не знаю, был ли у нее первый поцелуй или нет, но ее точно нельзя было целовать так, как я делал.
Дико, до боли в яйцах, хотел.
Нельзя. Не заслуживала она такого. И мыслей моих грязных. Пошлых. Не заслуживала. И животного этого поцелуя.
Она сама не понимала, на что меня толкает. Что может в итоге случиться.
Она не понимала.
Я понимал.
И потому умудрился остановиться тогда.
Так и не осознал все еще, каким образом.
И, кстати, до сих пор внутри сжимается от дикого неудовлетворения и жадности, когда вспоминаю я этот наш поцелуй.
Я отстранил ее, накинул свою куртку и отвез домой.
Холодный душ, старательно смотрим в сторону, потом в постель.
И все.
Дверь на замок.
И свою — тоже.
Потому что, если она придет ко мне ночью… Я не смогу. Не железный.
Она не пришла.
На следующий день я вручил ей ключи от квартиры.
Татка остро глянула на меня, выхватила из рук связку и хлопнула дверью.
И ровно с этого момента начался самый веселый год в моей жизни. Нереальный просто по своей тупости.
И теперь, я вспоминаю это все, глядя в ее огромные темные глаза, на подрагивающие губы.
И думаю, что с меня, пожалуй, хватит всего этого дерьма.
И, наверно, надо уже как-то проучить ее.
Раз уж она утверждает, что вся из себя такая взрослая стала.
Пусть учится разгребать последствия своих поступков.
По-взрослому.
Очень по-взрослому.
— Быстро свалила домой и легла спать! — рявкаю я, но уже больше для проформы.
