В этой книге мир тихо останавливается, словно замедленная кадр. Женщина медленно прижимается к тебе, её движения мягких как мелодия ночи, но твоя кожа уже горит под ними, словно салфетка в жару. Здесь ты слышишь каждый стон и каждое дыхание — это то, что задерживает время, останавливая сердце читателя....
Потому что после того, что между нами было, того, что между нами чуть было не случилось, нельзя.
Нельзя притормозить.
Татка открывает дверь, смотрит напряженно и холодно.
А я чего-то теряюсь.
Вот, пока летел вниз, пока ломился к ней — не терялся. А тут…
— Тат… В чем дело?
— Серый… — она косится себе за спину, — я сейчас не могу разговаривать, занята.
— Чего? Это чего значит такое — занята? А?
Меня накрывает непониманием и злостью. А еще дурными мыслями. Что она не одна в квартире. И это уж вообще невыносимо.
— Я… Слушай, — она выходит на лестничную клетку, мнется, не смотрит в глаза, — я думаю, что все, что случилось… Ну… Это неправильно все.
— Чего?
Интересно, у меня другие слова в голове есть сейчас? Похоже, что нет.
То есть… То есть то, что было… И ее признания, и ее слезы… И ее настойчивость… Потому что не дурак же я! Она — вообще была не против! Очень даже за была! И до этого! Смотрела! И после выпускного! Поцеловала! И вот теперь, когда я нахер все свои моральные принципы выкинул, она мне заявляет…
Пока я собираюсь с мыслями и откапываю в голове хотя бы какие-то слова, кроме сакраментального «чего???», за спиной сестры возникает длинное нечто, с татухами, патлами и серьгами во всех местах.
— Малыш, проблемы? — гнусаво интересуется он.
— Эээ… — Татка пытается что-то сказать, уже по моему взгляду понимая, что сейчас будет лютый пи**ц, но тут я наконец-то дар речи обретаю.
— Это кто, сестричка?
Я говорю спокойно и мягко. А в груди все болит. И смотреть на нее, сучку мелкую, не могу.
— Эээто Эээдик…
Блеет еще, как коза!
— Эдик, значит?
— Малыш? Это кто? Твоя охрана? Он тебя пасет? — гнусавый голос совершенно невыносим, но я держусь. Из последних сил, если что. Парень меня не знает. И про Татку, похоже, мало что знает, иначе бы не вел себя так свободно.
— Это не охрана, — отвечает она, неожиданно спокойным голосом, — это мой брат. Он меня всю жизнь пасет.
И вот этот равнодушный тон, хамский даже, бьет больнее всего.
И превращает остатки моего терпения в пыль.
Потому что в следующее мгновение она отлетает в сторону и плюхается жопкой на пуфик в прихожей, патлатый верещит совсем не гнусаво, а почему-то баритоном, пока летит с лестницы вниз к мусоропроводу.
Судя по грохоту, впечатывается в него головой, а потом вой удаляется ниже.
Я с огорчением слушаю постепенно затихающие ноты, потому что желание подраться, спустить пар, настолько бешеное, что потеря оппонента в споре — прямо расстройство.
