Умелый тычок в послушно склонённую голову Беримёда. Краткое жваканье тетивы. И взбуда на весь притон: «Ознобишку в порубе дострелили! Кто всех злей рвался казнить? Шагала где?!.»
Заскрипела дверь. Вошли Бухарка и Вьялец. Померклые, тощие, как ошпаренные ветошки. На них шикнули, они смотрели не понимая. Вьялец увидел лавку, сел, запрокинулся, немедля уснул. Бухарка ещё пытался держаться. Его окружили, стали шёпотом спрашивать. Ничего не добились. Он сел рядом с Вьяльцем, хотел говорить, сморился на полуслове.
Пора, решил Лихарь. Встал, молча вышел во двор.
Внутри дома плыл шепоток:
– Дозорных вздумал проведать.
– Или Беримёда. Вдруг Ознобишка опять побег мыслит?
– Куда ему наружу лезть без руки…
– Белозуб тоже думал – куда. А оно вона как.
Лыкаш будто проснулся. В братском доме имелась ещё и задняя дверь, прорубленная уже мораничами. И даже тайный лаз был, новым ложкам в науку. Молодой державец с достоинством перелез высокий порог, выбираясь на зады притона. Тотчас померещилась на плече рука стеня, беспощадная, как давеча у поруба: «Куда собрался, Воробыш?..»
«А учителя спросить иду, пожалует ли за братский стол!»
Получился бы въяве такой гордый ответ – не узнаешь, пока не изведаешь. Воровски пригибаясь, Лыкаш заспешил к малому дому. Достигнув, вскочил в сенцы, боком юркнул мимо смертных саней. Маленький жирник выхватывал из мрака обтянутое лицо Белозуба, по углам колебались непроглядные тени.
Ветер, выпроводив бесталанных орудников, расхаживал по избе, что-то взвешивал, решал. Лыкаш увидел перед собой его спину, бухнулся на колени:
Ветер отозвался, не оборачиваясь:
– Ты, сын, без году неделя державец. У Инберна за двадцать лет такой веры не сделалось, чтобы ко мне без спросу вбегать.
Лыкаш стукнул челом в белые скоблёные половицы:
– Накажи, батюшка! Дело откладки не терпит. Вели слово молвить…
Ветер наконец оглянулся. Посмотрел на трясущегося Воробыша, похолодел сам, но не выдал злого предчувствия, голос остался ровно-суровым:
– Сказывай, державец.
Лыкаш всхлипнул прямо в пол, наполовину от облегчения. Сумев донести, избавлял совесть от бремени, вручал более сильному.
– Ворон… вязню пальцы усёк…
Ветра с головы до пят прошла неслышная молния.
– Ворон… – трудно сползло с окосневшего языка. – У поруба собравшись стояли… о казни рассуживали… брат наш выходил, нож доставал… Сам господину стеню говорил: довольно верность испытывать…
– За что, Правосудная… – хрипло вырвалось у источника.
