Мама так долго разглядывала его, словно вообще не узнавала или не могла поверить, что он может выглядеть, как адвокат из ее конторы. А потом – я глазам своим не поверила – протянула Митчеллу руку. Наверно, выпила столько валерьянки, что опьянела, – другого объяснения я просто не находила.
– Здравствуй, Митчелл, – сказала она и сжала его ладонь. – Спасибо, что уговорил Ванессу. Я знаю, что если б не ты, она бы вряд ли приехала.
Это была правда, и я не стала ее переубеждать. Митчелл только холодно кивнул в ответ. Мы оба слишком хорошо помнили, при каких обстоятельствах виделись с моими родителями в последний раз.
– Где папа? – спросила я. – Как он?
– Очень плох. Ты можешь поговорить с ним?
– Для этого и приехала, – сказала я, мысленно собираясь с силами.
Мать подвела меня к двери палаты, постучала и нажала на ручку. Я заметила, что ее рука трясется. Сама она решила подождать снаружи и Митчелла попросила остаться с ней. В палату я вошла одна.
Медсестра, которая хлопотала у кровати отца, попросила меня не задерживаться, так как ему очень – просто очень! – нужен покой.
– Мне не нужен покой, – резко возразил тот, перебив медсестру и едва рукой на нее не махая, как на назойливую муху. – Мне нужна моя дочь. Оставьте нас.
– Конечно, мистер Энрайт, – ослепительно улыбнулась медсестра, но я уже знала, что она принесет ему ужин позднее всех пациентов и следующий укол всадит в задницу так, что ему мало не покажется.
Я подошла к постели отца и села рядом. Чувства, которые, казалось, совсем умерли – вдруг налетели на меня, оглушили и заполнили всю душу. Отец выглядел так беспомощно и слабо, что защемило сердце. Я б наверно вообще расплакалась, если бы не помнила, что отец ненавидит проявление слабости. Он всегда был крепким орешком и, глядя на «нюни», только сильнее раздражался.
Но сегодня мир вдруг перевернулся с ног на голову, нарушились все его законы, и все пошло не так: отец глянул на меня, вытянул руки и вдруг расплакался сам. Так душераздирающе, что я испугалась.
– Твое сердце, твое сердце! Прекрати, – зашептала я. – Тебе нужно беречь свое сердце! Что же ты делаешь…
– Да к чертям собачьим мое сердце, – выругался он, прижимая меня к себе. – И меня всего к чертям тоже.
– Что ты говоришь, не надо.
– Милая… Как же так… Ты же мое дитя…
Он принялся бормотать что-то бессвязное, снова расплакался, потом снова выругался. Я подумала, что он под лекарствами, и заглянула в его глаза, но они были ясными. Ясными, пронзительными и гневными. Он злился на кого-то.
