Автор
В коридорах больницы Антон шел по кругу, натягивая одежду. Здесь и там размещены плакаты: медицинские абляторные процедуры на виду у пациентов. А Леваков снова скупо хмыкнул и вздохнул, словно дождь из-за двери несется прямо в его душу. Внезапная реакция Мариной на очередной диагноз — это лишь начало, но Антон чувствует, что уже знает эту сцену слишком хорошо....
Не самое неприятное место однако.
– Деньги и связи решают все, – сказал Олег Николаевич, когда мы наконец покинули здание полицейского участка. С неба срывался снег, ветер стал еще морозней и колючей. Я поежилась, приподнимая воротник пальто, чтобы чуть согреться.
– Виктор, ты бы извинился перед Лидой.
– Я… простите, Лидия Александровна, – произнес Витя, но в его тоне теперь не звучали нотки вины. Казалось, Шестаков в целом не считал свой поступок неправильным.
– Мам, а где Матвей? – спохватилась, вспомнив о брате.
– Я соседку попросила присмотреть, все нормально.
– А как вы вообще тут оказались?
– Соседи на шум вызвали полицию, – ответила мать на мое любопытство.
– Может, подвезти? Я на машине, – предложил вдруг дядя Олег, влезая в наш разговор.
– Было бы неплохо, – согласилась мама, удивив меня еще больше.
И вот мы дружной компанией уселись в дорогую черную иномарку с тонированными стеклами и кожаными сиденьями. Мать, ясное дело, села вперед, а мы с Витей назад. И только машина двинулась с места, я задумалась, зачем вообще еду с ними.
– Как Павел? – спросил дядя Олег, выворачивая с парковки. Его длинный презентабельный автомобиль напоминал корабль, в котором могла бы поместиться еще целая семья.
– Все хорошо, его увезли в травматологию. Я звонила, особых повреждений нет, но на ночь попросили остаться.
– Я заеду к нему завтра, – вздохнув, сказал Шестаков-старший.
– Я не думаю, что это хорошая идея, – проронила мать. Уж кто-кто, а она прекрасно знала, насколько сильно отец ненавидел своего бывшего лучшего друга.
– Виктор, было бы неплохо, если бы ты и перед Павлом извини…
– Я не буду извиняться! – категорично заявил Витя, будто очнувшись ото сна. Его холодный стальной голос в какой-то степени пугал.
– Что значит – не буду?
– Единственное, в чем я виноват, – прорычал Шестаков.
В салоне повисла пауза. Долгая. Напряженная. Казалось некто натянул струны души до предела, и если бы отпустил их, мы бы все задохнулись.
