И по крайней мере теперь я точно знаю, что с нашей малышкой все в порядке. Насколько это может быть возможно в нашей… сложной ситуации.
— Очкарик, послушай меня минуту, хорошо?
У него немного странный голос. Как будто выпил газировки, и она зашла не в то горло, как любит говорить моя бабушка.
— Что–то случилось? — Я натягиваюсь, напрягаюсь каждой мышцей в теле, потому что уже готова бить себя по чему угодно за то, что мгновение назад подумала, что с моим ребенком все в порядке. Может быть… — Антон, умоляю тебя, не тяни!
— Да успокойся ты! — злится он и в ответ на мои попытки освободиться прижимает еще крепче.
— С ней все хорошо, женщина, сейчас придет врач с коляской, и я тебя к ней отвезу. Просто… Помолчи и дай мне сказать.
Я выдыхаю и напрягаю слух.
Наверное, это что–то важное, раз моему непроницаемому и циничному майору тяжело решиться заговорить. Обычно ему не требуется пауза: рубит сразу с плеча, без украшений и рюшей. Я уже привыкла и давно перестала считать это грубостью. Просто не всем людям — в особенности мужчинам — дано родиться деликатными. И кто знает, был бы он тем мужчиной, в которого я влюбилась, если бы осторожничал с каждым словом.
— Я испугался за вас обеих, Йени. — Он тяжело вздыхает и с шумом выдыхает через нос. — Пока ты была у врачей, и меня к тебе не пускали, я просто… на секунду представил, что… если случится что–то херовое — и тебя в моей жизни больше не будет. Никто не будет отвечать на мои сообщения с задержкой в пару минут. Никто не будет забрасывать меня ссылками на любимую музыку. Писать длинные смешные сообщения с кучей дурацких смайликов. Никто не будет требовать купить саженец миндаля и посадить его на участке, хоть там еще идет строительство. Никто не будет мешать мне спать громким сопением, когда простужена. Никто не выйдет меня встречать после работы. И тот уродец из лоскутов так и останется недоделанным в корзине под столом.
— Это заяц, — шмыгаю носом, прекрасно зная, как тяжело было ему решиться на эти слова. Моему молчуну и буке, вдруг вот так одним махом признаться, что все мои глупости, которые обожает высмеивать, на самом деле для него… важны? — Хотя признаю, очень странный заяц.
— Главное, не показывай его ребенку, пока она не достигнет возраста, при котором сможет понять мои объяснения о генетике и все такое.
— Ты самый ужасный человек на свете, мужчина, — улыбаюсь ему в плечо, немного прикусывая ткань футболки, чтобы не разреветься. — Даже в любви признаться не можешь по–человечески.
