Автор
В глубокой ночи ты решаешь осмотреться в старом учебном здании. Комната биологии остается за закрытыми дверями, а лишь тусклое свечение подсвечивает твое приближение. Ты чувствуешь себя одиноко и незащищенным, как будто тебя следят со стен до потолка.
Кидаю еще один взгляд за окно, и с невероятным удивлением и таким же невероятным облегчением понимаю, что мы, оказывается, едем по направлению к моему дому!"
"Он домой меня везет! Боже, не верю!
И теперь страшно завести разговор, а вдруг передумает?
Вдруг, чего-то ляпну, и он развернется и повезет меня в другое место?
Принимаю решение не рисковать и не испытывать судьбу.
Может, все и обойдется?
Напряжение в машине растет, по мере того, как мы приближаемся к моему двору. Мне, с одной стороны, очень радостно, потому что фантазии мои страшные, похоже, не сбываются, и сегодня я буду спать в своей кровати, а с другой — тревожно.
Машина заезжает во двор, тормозит чуть в отдалении, так, чтоб из окон не просматривалась.
Я вспоминаю, что, кажется, именно об этом в прошлый раз просила Камня и даже умиляюсь его предупредительности.
— Спасибо большое… — бормочу я и дергаю ручку машины. Наудачу. Ну, а вдруг, везение — мое второе имя сегодня?
Но нет, чуда не происходит, дверь не открывается.
Выдыхаю и поворачиваюсь к Камню, обреченно поднимаю на него взгляд.
Час расплаты, да?
Камень разворачивается ко мне всем корпусом, ловит за локоть и тянет на себя.
Мое спротивление ничего не даст, потому покорно позволяю себя обнять. Так же покорно, со сладким, обреченным ощущением разрушения, падения, встречаю черный, серьезный взгляд.
Камень неожиданно мягко проводит пальцем по моей скуле, чуть задевает губы. Дышит все тяжелее, в глазах появляется безумное, собственническое выражение.
— Маленькая… — хриплый голос, такой волнующий, такой… Ой, какой… — красивая такая…
Я понимаю, что надо что-то сказать и, возможно, вероятно! — возразить, объяснить, что против, что это все — недоразумения, и я… Я же говорила ему, что…
Но ладонь, горячая, властная, скользит ниже, к горлу, ловит судорожный глоток, который я пытаюсь протолкнуть сухими мышцами.
Высвобождает пуговицу воротника рубашки из петельки. И еще одну. И еще. И еще.
Ошарашенная, я не сразу понимаю, что происходит, а, когда осознаю, то уже поздно!
Ладонь, мозолистая, чуть царапучая, ложится на голую грудь! Полностью закрывает ее, заставляя сосок испуганно сжаться, а меня — не менее испуганно выдохнуть:
— Нее-е-ет…
Камень не слышит.
