Я чувствовала исходящий от него запах свежего хлеба, пряностей и домашнего вина, и это только усилило чувство, что именно сейчас я там, где должна быть.
— Простите, что я вот так…
— Должно быть, на это у тебя есть причины, — ответил он спокойно. Усмехнулся уголком губ. В небе над нами опять громыхнуло, и он, витиевато выругавшись, кивнул на дверь. – Чёртово небесное сито, — стёр с лица капли, когда порыв ветра окатил нас водой.
Я несмело улыбнулась. Седой было повёл меня к двери, но я остановила его.
— У меня в машине ещё кое-кто… — тоже вытерла лицо. – Кошка, — ответила на его вопросительный взгляд.
— Кошка, — губы его искривились. – Могла бы привезти кого-нибудь получше.
— Поверьте, она куда лучше любого, кого бы я могла привезти, — потихоньку засмеялась. – Вы не будете против, если мы заберем её? Она не любит оставаться в одиночестве. Тем более гроза.
Ничего мне не сказав, он, держа зонт, повёл меня к машине. Стоило мне открыть дверь, Жора опять дёрнула ухом. Я потянулась к ней, смотрящей на нас с подозрением, и взяла на руки. Моё мокрое платье она не оценила, как и творящееся вокруг. Зашипев, попыталась вырваться, полоснув меня по руке, но Давид ловко перехватил её за шкирку.
— Она же… — запротестовала было я, когда она, поджав хвост, так и повисла в воздухе.
— Норовистая она у тебя больно, как я посмотрю, — приподнял и, повернув к себе мордой, прищурился. – Будь я на месте твоей хозяйки… — выговорил с угрозой, сквозь зубы. Трёхцветка попыталась вывернуться, но он и не подумал разжать пальцы. Сердце у меня ёкнуло.
— Давид… — с языка чуть не сорвалось, что никакая я ей не хозяйка. Будь на моём месте Руслан…
Давид перевёл взгляд на меня, притихшая кошка оказалась у меня в руках. Вырываться больше она и не думала. Стоило прижать её к себе, она прильнула, громко фыркнула и недовольно заурчала.
— Воспитывать таких надо, — отрезал он и показал мне на домик. – Пойдём. Мы с Франческой как раз решили пропустить по стаканчику глинтвейна. Тебе тоже не помешает. Стакан глинтвейна и сухое полотенце.
Я посмотрела на щербатое крылечко. В дверях стояла женщина. Высокая, с убранными в косу чёрными волосами, она наблюдала за нами. Длинная юбка скрывала её ноги до самых щиколоток, выпущенная рубашка была расстёгнута на две последних пуговицы. Я почувствовала волнение, провела ладонью по спине чудесным образом ставшей покорной кошки.
— Она самая, — губы Седого искривились. – Пойдём, малышка. Глинтвейн хорош, когда тёплый.
