В тихом кабинете я словно висящий замком заслоняю взгляд сцены, где старик идет по коридору, словно неосознанно. У окна его губы поджимаются в горестной улыбке, а дыхание становится медленным и торопливым. Вокруг лишь рутинные действия и тихий шепот неба — это наш мир, скрытый за закрытыми дверями....
Пространство вокруг вращается. Но я просто иду, используя привычные навыки. Сначала по наитию двигаюсь. Потом уже на звук детского голоса.
Дверь в спальню приоткрыта. Остается лишь толкнуть ладонью и войти. Тормознув, с трудом перевожу дыхание. И толкаю.
Стоящая ко мне спиной Юля выразительно напрягается. Не оборачивается, чтобы взглянуть, кто вошел. Она знает.
Я совершаю еще несколько шагов. И вижу своего сына.
«Юля… Это надо исправить…»
«За одно это предположение тебя ненавижу! Никогда не прощу этих слов! Никогда!»
Я сам себе не прощаю.
Мой сын. Мой сын. Мой сын.
Наш.
Я был один. Потом у меня была Юля. Год у меня не было никого и ничего. В душе лишь кровавая рана оставалась. А сейчас… Нас трое.
Ощущения с ног сшибают.
Если можно повторно умирать, то со мной в тот миг происходит именно это.
Он меньше, чем я себе представлял. Хотя, безусловно, я в принципе не знаю, как должен выглядеть пятимесячный ребенок. Кроме того, он издает странные звуки.
Не знаю… Не знаю, смогу ли я к нему когда-нибудь прикоснуться. После того, как неосторожно я обращался с Юлей, есть опаска, что я вновь сделаю все неправильно. Но быть оторванным от них я уже никогда не смогу.
Юля, очевидно, заканчивает переодевать ребенка и, взяв его на руки, прижимает к груди.
— Ты не мог бы выйти? — ее голос звучит резко. — Мне нужно покормить Богдана. Потом, если захочешь, конечно, я тебя позову, и ты сможешь с ним познакомиться… Сейчас он голоден и будет капризничать.
Мелкий, будто разобрав, что речь о нем идет, решается поддержать предложение ревом. Но будь я трижды проклят, не могу не воспользоваться.
— Корми.
Юля с шумом выдыхает.
— Ты же не думаешь, что я стану делать это при тебе?
— Ты же не думаешь, что я собираюсь выходить? — парирую, внимательно наблюдая за ее реакцией. — Из упрямства оставишь его голодным? А я уж было решил, что ты выросла, мурка, — выдыхаю вовсе не терпеливым тоном.
— Рома…
— Юля.
— Не может всегда быть только так, как хочешь ты!
Я из последних сил глушу вспыхивающие, как сухой хворост, эмоции. Некоторое время молчу, чтобы дать и Юле успокоиться.
— Я знаю. Поверь мне, принцесса, я это год назад понял. Но сейчас ты идешь против нас троих. Так делают трусы, Юля.
