В тихом кабинете я словно висящий замком заслоняю взгляд сцены, где старик идет по коридору, словно неосознанно. У окна его губы поджимаются в горестной улыбке, а дыхание становится медленным и торопливым. Вокруг лишь рутинные действия и тихий шепот неба — это наш мир, скрытый за закрытыми дверями....
— Я эти чертовы игры на всю жизнь запомню. Точнее, твое появление у арки.
— На то и был расчет, — зачем-то продолжаю говорить совсем не то, что должна.
— Тогда, я думаю, скупленное тобой добро надо сохранить.
— Зачем?
— Так мне хочется.
— Мм-м… Ну, как хочешь, — давая Роме вытереть лицо и руки, рвусь дальше, как ни пытаюсь себя придержать: — Ты голоден? У нас есть запеченный картофель. С мясом. Как ты любишь.
— Зачем вы готовите мясо?
— Я стараюсь питаться полноценно. Научилась.
Пока Саульский ужинает, мы с Богданом сидим рядом.
Мне кажется, что и Рома смотрит на нас иначе. Так, что у меня в груди все переворачивается, и щеки наливаются горячим теплом. Возможно, это всего лишь последствия пережитой тоски, когда я думала, что он не приедет. Возможно, что-то гораздо серьезнее. Я не знаю. И пока не хочу ломать над этим голову.
Едва заканчиваем с уборкой в кухне, Бодя тоже требует, чтобы его покормили.
Каждый раз, когда Саульский находится рядом с нами при кормлении, я ужасно смущаюсь. Если бы он хотя бы не смотрел… Или же смотрел не так пристально… А он смотрит. Так, что у меня внутри все горит.
— Это нормально? — Рома обеспокоенно смотрит на икающего после еды Богдана.
— Скорее всего, переел. Или воздуха хватанул.
Отхожу от кровати, на которой лежит Богдан, и, тихонько выдыхая, несмело оглядываю мужа. Никаких вещей для него в моей квартире нет.
— Посидишь с Бодей? Хочу в душ успеть, пока ты тут. А то Момо сегодня помочь не сможет.
Рома напряженно перемещается в кресле, пододвигаясь к самому краю. Растерянно рассматривая Богдана, очевидно, слишком ответственно принимает порученное задание.
— Хорошо, — делает внушительную паузу, будто бы все еще примиряясь с происходящим. — Что мне делать, если он будет плакать?
— Возьмешь его на руки.
Он ведь, конечно, никогда не признается в своих страхах. Но нужно с этим что-то делать. Пока Саульский молча сверлит меня глазами, я в очередной раз решаю ускорить процесс.
Осторожно поднимаю малыша и подхожу с ним к Роме. Он встает, и я на мгновение теряюсь от его подавляющей близости. Приходится напомнить себе, что сам Саульский пребывает из-за нас в растерянности.
