На что походил этот звук? На гул?
Нет. Ничего подобного. На свист.
Книги вывалились у Лейлы из рук. Прикрыв глаза рукой, она посмотрела на небо.
У нее за спиной вспыхнуло белое пламя. Земля ушла из-под ног.
Что-то горячее и страшное навалилось на нее сзади, приподняло и швырнуло вперед. Кувыркаясь в воздухе, она видела то небо, то землю. На нее сыпались горящие деревяшки, рушилось битое стекло, каждый осколочек сверкал на солнце, и крохотные радуги плясали вокруг.
А потом Лейла ударилась о стену и осталась лежать. Дождь из пыли, гравия и мелких обломков пролился на нее. Последнее, что она видела, был валяющийся на земле большой кусок кровавого мяса, завернутый в обрывок ткани. На клочке материи из тумана проступал красный мост с башнями.
Вокруг вертятся тени. С потолка мерцает свет. Из сумерек выплывает женское лицо и парит над ней в воздухе.
Тьма окутывает Лейлу.
Еще одно лицо, на этот раз мужское. Унылое какое-то. Губы шевелятся, а ничего не слыхать. Все заглушает звон.
Мужчина машет рукой. Хмурится. Опять шевелит губами.
Очень больно. И дышать больно. Все болит.
Стакан воды. Розовая таблетка. Беспросветная тьма.
Снова женщина. Длинное лицо, сощуренные глаза. Она что-то говорит. Но в ушах только звон. Правда, Лейла теперь может видеть слова, они черной жижей вытекают у женщины изо рта.
Грудь болит. Руки-ноги болят. В глазах все вертится.
Почему его нет рядом? Тьма. Звезды россыпью.
Баби и Лейла где-то высоко-высоко. Он указывает ей на ячменные поля. Надрывно трещит пусковой двигатель дизель-генератора.
Длиннолицая смотрит на нее сверху вниз. Дышать больно.
Где-то играют на аккордеоне.
Опять розовая пилюля.
И тишина. Всепоглощающая тишина.
– Ты меня не узнаешь?
Ресницы у девчонки затрепетали.
– Ты помнишь, что произошло?
Она шевелит губами. Закрывает глаза.
Сглатывает. Касается рукой левой щеки. Чуть слышно шепчет что-то.
Мариам наклоняется ближе.
– Ухо, – шелестит девчонка. – Оно ничего не слышит.
Первую неделю она только и делала, что спала – действовали купленные Рашидом в госпитале розовые пилюли, – бормотала во сне, вскрикивала, называла какие-то незнакомые имена, иногда плакала и металась. Мариам даже приходилось ее удерживать. Бывало, ее бесконечно рвало, вся пища извергалась обратно.
Мрачный взгляд поверх одеяла, односложные ответы, что бы ни спросили Мариам или Рашид, – такой она была, когда бодрствовала. Начнешь кормить – мотает головой и плюется. Правда, надолго ее не хватало – капризы быстро сменялись слезами.
