Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Франсетта! – удивленно воскликнул Этьен. – А отец сказал, что она уехала в деревню, к родителям. Вроде заболел там кто-то.
– Ты еще веришь его словам?
– Ну… нет.
Я нахмурилась:
– Пообещала ей помочь, а теперь ума не приложу, как появиться в Перуже, не говоря уже о вашем доме. Нехорошо вышло, она ведь томится…
– Не переживай, привидению торопиться некуда. Как будет возможность, так и освободим, – похлопал меня по руке Этьен.
* * *Каким же чудесным был этот день! Солнышко ласкало теплыми лучами, щебетали птицы, и все нам улыбались, не только крестьяне, что встречались на пути, даже посторонние собаки, лошади на выгоне, ослик в повозке и полосатый кот на пригорке.
Пока в доме суетились и шумели, готовясь к праздничному обеду, мы с Этьеном бродили по округе, держась за ручку. Из сада в рощицу, из рощицы на луг, с луга к замку, не замечая пройденных лье. Ни матушка, ни мадам Тэйра не возражали, и никто нам не мешал. Разве только Клодин бегала за нами хвостиком и нет-нет, выпрыгивала из кустов с радостным криком: «Жених и невеста! Жених и невеста! О-ля-ля!»
Мне не верилось, что это о нас, и чудилось, будто не солнце освещало уютный городок, а наше счастье.
Любимый рассказывал мне о дружке Базиле, с которым они шалили в Перуже, об охоте и лошадях, в которых он был, как выяснилось, большой знаток.
Как выяснилось, его отец выбился в люди буквально чудом. Родители того были совсем из простых – из крестьян. Искусству медицины и колдовству, к которому имел особый дар, обучался молодой еще Жан-Мишель Годфруа у какого-то заезжего китайца.
