Жаркое июля дыханье чувствовалось даже в самом сердце Пури. На улицах города жара превращала камни и деревянные конструкции в кипяток, а плющ на домах напротив создавал тень, за которой скрывались частично исчезшие фасады зданий. Виноградные лозы растиражировали свой узелчатый мазохизм по каменному каркасу здания, словно желая оставить последнее следа на этом месте, где уже давно не было ни души....
– Вот видишь? – забормотала мадам Тэйра: – Мне бы только почить со спокойной душой, зная, что все хорошо с вами, дети. А ведь вы все мои детки: и старые, и младенцы. От меня-то пошли. Сколько вас – по пальцам не пересчитать! Разве ж можно на вас рукой махнуть? – покачала головой мадам Тэйра. – Я вот не могу.
– Только ли это вас волнует?
– Только. Лопни мои глаза! – хлопнула редкими ресницами старушенция и размашисто перекрестилась.
Я усмехнулась: то-то было бы зрелище, если б ее глаза лопнули… А затем устало кивнула:
– Утром так утром.
По правде говоря, я никак не могла отойти от того, как жестко Этьен пресек все мои возражения во время праздника. Я уже и забыла, что он бывает грубым. Настолько грубым. Пьяный Огюстен даже порывался вызвать его на дуэль, сочтя воспитательную речь Тити за оскорбление моей чести. Я же только опешила.
И пусть мне больше хотелось, чтобы Этьен получил легкую рану от руки великана, чем сгинул по воле чернокнижника, но я посчитала, что такой выход из положения ниже моего достоинства.
«И обо мне он совсем не думает! – обиженно кусала я губы. – Хорош жених!»
Будто не было жарких объятий весь день и нежных клятв ночью. Будто можно любить с розовым цветком в груди, а затем орать по-хамски! Лишь бы порадовать эту глупую курицу, его матушку, ненасытную в своей крестьянской жадности. Говорят, у кого нет пшеницы, тот рад и гороху. А этой подавай и пшеницы, и гороху, да побольше, побольше! Кашалотина маргидонская!
Судя по тому, что рассказал Себастьен, чернокнижнику терять нечего, значит, и пределов его мести быть не может.
От этих мыслей меня накрывало дрожью, и сон не шел. Лишь когда холодная желтизна разлилась по утреннему небу, в окно кто-то поскребся. За стеклом я увидела виноватое лицо Этьена. Он постучал еще раз, сделав умильную гримасу, достойную раскаявшегося щенка, что сжевал давеча любимую туфлю хозяйки.
– Милостивому государю неведомо, что существуют двери?
– Все равно ночь просидел под твоим окном. Так быстрее.
Этьен спрыгнул в комнату, виновато улыбнулся и тут же потянулся ко мне. Я отпрянула:
– Ну, уж нет. И не думай, что я стану сносить твои грубости и принимать их как должное.
– Прости меня, я дурак. Я привык…
– А я – нет. Изволь быть вежливым со мной всегда или я пожалею об обещаниях, которые дала тебе.
